AERIE Team

Все об играх серии Baldur's Gate
Текущее время: 22 авг 2017, 08:27

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 11 ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: В.К. Ланчиков о художественном переводе диалогов
СообщениеДобавлено: 19 авг 2008, 11:30 
Не в сети
Переводчик-эксперт
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 20 дек 2006, 09:35
Сообщения: 575
В.К. ЛАНЧИКОВ
РУССКИЙ Н КАК N ФРАНЦУЗСКИЙ


(Статья впервые напечатана в журнале «Мосты» №№ 3-4, 2004 – № 1, 2005 и представляет собой переработанный вариант статьи «Монолог о диалоге», опубликованной в альманахе «Столпотворение», № 4/5, 2000. В настоящей публикации в статью внесены некоторые уточнения и дополнения.)

I

Для начала – нечто вроде теста. Ниже приводятся два варианта реплик и отрывков из диалога. Смысл у каждой пары одинаковый, прозвучали они в одинаковых обстоятельствах. Какой из вариантов вы скорее встретите в естественном русском диалоге, а какой – в диалоге, на русский язык переведённом?

1. Женщина за рулём чуть не сбила ребёнка.
– О, нет! Господи! Ты в порядке?
– Да.
– Ты уверен?

и

1. – О, Господи! Не ушибся?
– Нет.
– Правда не ушибся?

2. – Вы уверены, что я не могу заинтересовать вас чашечкой чая?

и

2. – Чая не желаете?

3. Слышится выстрел.
– Что это было?
– Вообще-то я не уверен.

и

3. – Что это?
– Что-то не пойму.

4. – Вы в порядке?
– Да. У меня просто небольшие проблемы с замкнутым пространством.
– Не волнуйтесь. Просто расслабьтесь.

и

4. – Что с вами?
– Да так. Просто в замкнутом пространстве мне как-то не по себе.
– Да вы успокойтесь. Ничего страшного.

5. – Надеюсь, вы, ребята, понимаете, что у вас проблемы?

и

5. – Вы, конечно, понимаете, что это вам даром не пройдёт?

6. – Знаешь, в чём твоя проблема? У тебя абсолютно нет понимания смысла.
и

6. – Знаешь, в чём твоя беда? Ты не видишь главного.

7. Женщина жалуется психоаналитику, что её всё время тянет заводить случайные связи.
– Многие люди, которые обручились, не занимаются сексом с незнакомцами.

и

7. – Когда у тебя есть жених, а ты при этом спишь с кем попало, это как-то не по-человечески.

8. – Его угроза возбудить уголовное преследование со стороны сторонников охраны окружающей среды совершенно несущественна.

и

8. – Он грозил, что экологи подадут в суд, но это пустяки.

9. – Ты хочешь мне что-нибудь сказать?
– Ничего, что вам было бы приятно услышать.
– Почему бы тебе не предоставить мне возможность судить, приятно или неприятно?

и

9. – Хочешь что-то сказать?
– Сказал бы, да вам не понравится.
– Уж это мне судить, понравится или не понравится.

10. – Соедините меня с Тарболом.
– Я бы хотела это сделать, но это невозможно.
– Какого чёрта ты делаешь?

и

10. – Соедините меня с Тарболом.
– Я бы рада, но это невозможно.
– Это ещё что за фокусы?


Из уважения к читателям не стану повторять заданный вопрос. Всякий, кто знаком с русской речью не по переводам, в праве обидеться: «За кого меня принимают? Будто сразу не ясно». (Здесь и далее примеры заимствованы из реальных переводов)

Однако студии озвучания такие переводы одобряют, телевидение показывает, зрители смотрят. Никто не обижается.

Так получается не только потому, что одни озвучатели и прокатчики имеют несколько причудливые представления о русском языке, а другие убеждены, что потребители их продукции уже не противятся правилу: «Жри, что дают». Есть, как мне кажется, более тонкая причина. Однажды сотрудник компании, занимающейся локализацией компьютерных программ, рассказал мне, как его фирма изготавливала русский вариант одной видеоигры. Был сделан перевод, но игру в конце концов решили не переозвучивать, а пустить перевод в виде титров. Почему? Рассказчик смутился: «Да интонация при озвучании слишком русская выходит». (Видимо, перевод был выполнен так, что на письме никакая русская интонация за ним не слышалась).

Добавлю, что человек, рассказавший эту историю (и принимавший решение) сам недурной переводчик, выпускник переводческого факультета. Но я не стал бы упрекать его в цинизме. Он рассуждал как «сторона, именуемая в дальнейшем ПРОДАВЕЦ» – инстанция, которой по роду занятий положено угадывать запросы потребителей, и в этом своём качестве он чутко уловил то, что академик В.Г. Костомаров назвал «языковой вкус эпохи».

Чтобы не слишком распространяться об этом вкусе, предложу лишь один мысленный эксперимент. Представим, что в широком речевом обиходе соперничают два обозначения одного и того же профессионального статуса: «фрилансер» и «вольнопрактикующий» (переводчик, адвокат, врач и т.п. – именно так именовался этот статус ещё в начале ХХ в.). Спрашивается, какое из двух слов вытеснит соперника?

Опять-таки из уважения к читателям – предлагаю считать и этот вопрос риторическим. «Будто сразу не ясно».

С этой точки зрения можно взглянуть и на состояние перевода. Кто из писавших о художественном переводе не предавал анафеме канцелярит? Но прошло время – и те явления, которые К.И. Чуковский и Н.Я. Галь относили к этому разряду, обосновались в бытовой речи так прочно, что книга Н. Галь «Слово живое и мёртвое», где она посмеивалась над не к месту мелькавшими в переводах «проблемами», «ситуациями», «реакциями» и «эмоциями» (бездумно копируемые problem, situation, reaction, emotion), сегодня кое у кого из переводчиков вызывает брезгливое раздражение. Так неприятно сознавать, что водишь дружбу со словами, которые ещё вчера все называли «казёнщиной». Вчерашний канцелярит сделался свидетельством продвинутости. «Чувство» вместо «эмоции», «положение» вместо «ситуации» – «уж больно русская интонация выходит».

Да и попробуйте сегодня предложить среднестатистическому кинопереводчику поумериться в употреблении слова «проблема». Такое посягательство чуть не на четверть его словарного запаса – кто же согласится? ( Фраза из перевода научно-популярного фильма о библейской истории (кстати, показанного по каналу «Культура»): «Патриарх Авраам широко пользовался красотой своей жены Сарры для решения своих проблем». Сегодня у кого-то такой перевод ещё вызывает улыбку, а у кого-то вопрос: «Ну и что?» Из чего ясно, насколько назрела необходимость нового перевода Библии. Особенно если вспомнить отрывок из другого перевода: «Вы не Библию читаете?» – «А у вас что, с этим проблемы?» )

Итак, если учесть «языковой вкус эпохи», не нужно быть Нострадамусом, чтобы предсказать, что приведённые выше варианты перевода, над которыми сегодня читатели ещё смеются, завтра станут нормой. Оборот Забудь об этом (Forget it) уже стал, и теперь кто-то робко внедряет победный клич: Я сделал это! (I did it!) – трогательно незамысловатый способ показать, что ты с английским языком на дружеской ноге (даже если ты с ним толком не знаком. Особенно если ты с ним толком не знаком).

Но пока это «светлое будущее» ещё не наступило, и переводчики (а равно и их заказчики) выказывают больше продвинутости, чем большинство читателей и зрителей. Чересчур спешат. А поспешишь, как известно, – людей насмешишь.

Всё сказанное можно применить к художественному переводу вообще. Но я недаром заговорил о прямой речи, диалогов. Во-первых, это вид перевода, который у всех на слуху – в виде этих самых кинопереводов. Во-вторых, это во многом пробный камень для переводчиков и, как часто оказывается, камень преткновения. Поэтому он заслуживает отдельного разговора.

Перевод часто сравнивают с режиссёрским и актёрским искусством, и такое сравнение правомерно: во всех трёх случаях происходит воплощение замысла, содержащегося в тексте, другими средствами, в случае перевода – средствами другого языка. Воспроизводя план авторской речи, переводчик «играет» автора, показывает его словесную пластику, усваивает его интонации, говорит его голосом. А при переводе диалога приходится говорить на разные голоса, притом так, чтобы каждый из них был узнаваем, полнозвучен, выразителен (в той мере, в какой он обладает этими качествами в подлиннике). Для этого переводчику необходимо войти в каждый образ, да ещё и дверь за собою прикрыть от чуждых образу стилистических сквознячков.

Тут кстати будет привести случай, когда небрежность редактора неожиданно оттенила мастерство переводчицы. В одной из многочисленных перепечаток рассказа П.Дж. Вудхауса “Jeeves Takes Charge” в переводе И.М.Бернштейн отрывок из разговора Дживза и Берти Вустера выглядит так:

Цитата:
– Я вынул пакет ещё утром, сэр.
– Да? А по… почему?
–Нашёл, что так оно будет вернее, сэр. Я напряг мозги.


Не может быть! Чтобы И.М.Бернштейн, переводчица с безупречным слухом, приписала Дживзу разговорное Я напряг мозги? Заглядываю в оригинал – ну конечно: фраза I mused for a while принадлежит не Дживзу, а Вустеру, и в английском тексте открывает следующий абзац. (Что здесь недосмотр редактора, а не переводчицы, подтверждается другими изданиями этого перевода, где злополучная фраза, как и в оригинале, идёт с красной строки). Речевые характеристики обоих героев в переводе выписаны так рельефно, что редакторская оплошность не помешала отличить голоса персонажей друг от друга.

Но одного умения перевоплощаться мало. Надо всё время помнить, что перевоплощаешься в героя литературного произведения. Литературный диалог имеет особый статус. С одной стороны, он порождён стихией устной речи и наделён всеми её характерными чертами. С другой, он всё-таки часть литературного, обработанного текста, где выражение даже таких безотчётных чувств, как гнев или восторг – следствие осознанного авторского отбора. И недаром лингвисты относят диалог в художественных (в том числе и драматургических) текстах к особому виду речи – литературной разговорной речи.

Исследователи разговорной речи отмечают в ней «две противоборствующие тенденции: стремление к свободному построению единиц и стремление к шаблону, к использованию готовых речевых формул», к речетворчеству и речевому автоматизму. ( Е.А. Земская, М.В. Китайгородская, Е.Н. Ширяев, «Русская разговорная речь. Общие вопросы. Словообразование. Синтаксис», М., «Наука», 1981, стр. 7.) Придавая мысли словесное выражение, мы пользуемся уже готовым речевым материалом, устойчивыми сочетаниями, а если их под рукой не оказывается (или они не подвернулись под руку вовремя), создаём что-то новое «на случай», пусть даже эта новинка – по меркам литературного стандарта – выглядит шероховато. Иная шероховатость дорогого стоит – настолько она неожиданна и обаятельна. Она придаёт устной речи ту живинку, которую и имел в виду А.С. Пушкин, когда писал: «Без грамматической ошибки я русской речи не люблю». ( Л.И. Арнольди в воспоминаниях о Гоголе отмечает: «Гоголь очень часто употреблял слово «слишком». Это была одна из особенностей его слога, часто неправильного, иногда запутанного, но в котором было зато так много крупного, сильного и мало той лёгкости, с которой пишутся некоторые русские фельетоны, заботящиеся не о силе слога, верности, меткости, а только о правильности языка».)

Однако нельзя сказать, чтобы герои произведений Пушкина на каждом шагу грешили против грамматики. И никакого противоречия тут нет. Перенесите необработанный диалог на письмо с протокольной дотошностью – на листе бумаги меткие неправильности речи расплывутся в раздражающую невнятицу. (Пример – стенограмма непринуждённой болтовни в дружеском кругу.)

Другими словами, литературная разговорная речь не даёт возможности первой из двух противоположных тенденций разговорной речи (установка на свободу формы) проявиться со всей полнотой.

Раз вольной стихии устной речи в литературном или драматургическом произведении положен «предел, его же не прейдеши», то более заметной становится вторая тенденция – установка на стандарт, шаблон, готовые речевые формулы. (Слова «стандарт», «шаблон», «формула» здесь употреблены безоценочно, как лингвистические термины. В конце концов, без стандарта и шаблонов речь вообще не могла бы существовать. А талант автора проявляется не в том, какие языковые средства он использует, а в том, как они используются: вспомним, какую зловещую выразительность создаёт ритмичное нагнетание самых что ни на есть затасканных речевых штампов в ранних пьесах Гарольда Пинтера.)

Традиционные репертуары таких шаблонных формул в русском и английском языках находятся в сложном соотношении. Есть, конечно, формулы совпадающие, но и к ним надо подходить с умом. Значение у них в обоих языках может быть почти одинаковое, но частотность и ситуации употребления разные. Частотность – не просто количественный показатель, в чём легко убедиться, обратившись хотя бы к примерам из кинопереводов в начале этой статьи. Однажды мы со студентами забавы ради составили что-то вроде «фразеологического словаря» кинопереводов. Редкий фильм на телевидении обходится без к месту и не к месту вставляемых Сделай хоть что-нибудь!, О чём ты?, У меня есть кое-что для тебя, Ты делаешь мне больно, Не могу поверить!, Ты не можешь просто взять и уйти (или бросить всё), Только посмотрите на это!, Позволь мне сказать тебе, (Ты неправ,) и ты это знаешь, Увидимся позже, Что это было? (непременно в прошедшем времени, даже когда событие, вызвавшее этот вопрос, произошло секунду назад) и т.п. Конечно же, это хорошо знакомые английские Do something!, What are you talking about?, I have something for you, You’re hurting me, I can’t believe it!, You cannot just..., Just look at this!, Let me tell you something/this, (...) And you know it, See you later, What was that? Всякий кто посмотрел на своём веку хотя бы дюжину переводных американских фильмов, обращая внимание на их язык, без труда дополнит этот список.

Но раз эти обороты так мозолят слух, стало быть, их можно отнести к числу примет переводного языка – языка, который нигде, кроме как в переводах, не существует. И не потому, что в русской речи их не услышишь: мы тоже их употребляем, но не с такой назойливостью. А кинопереводчики... Как будто в недрах среднестатистической студии озвучания – какой-нибудь «Krendelь+» – хранится подобный «фразеологический словарь», и переводчиков обязывают вызубрить его от корки до корки. Шаг вправо, шаг влево – «отсебятина».

Крендельплюсовцы обычно оправдываются: «Мы, что ли, виноваты, что в американских фильмах такой убогий диалог?» Не дело валить с больной головы на здоровую. Диалог в фильмах на самом деле почти такой же, как в жизни. В повседневном речевом обиходе носителей английского языка эти формулы встречаются никак не реже. И опять-таки не из-за какого-то худосочия английской обыденной речи. Причина тут иная.

Возьмём для примера выражение, которое, видно, набило оскомину даже составителям кренедльплюсовских прописей для переводчиков – по крайней мере, за последние пару лет это пресловутое Ты в порядке?/С тобой всё в порядке? в кинопереводах слышится чуть реже. Действительно, по частоте употребления в англоязычных фильмах фраза Are you all right? бьёт все рекорды. Но что она, собственно, означает? Лишь одно: проявление заботы о человеке, попавшем (или вероятно попавшем) в какую-то переделку. Переделки бывают разные, и в зависимости от этого по-разному выражают свою заботу носители русского языка: Ты не ранен? Не ушибся? Больно? Жив? Страшно? Ну как, успокоился? и множество других вариантов. А если причина тревоги собеседника непонятна – Что с тобой? Тебе плохо? Ты чего? и пр. (Несколько лет назад переводчик одного телевизионного мыльного изделия вложил это замызганное Ты в порядке? в уста матери, которая обращается с этим вопросом к изнасилованной дочери. Не менее жизнерадостно звучит реплика из другого переводного фильма: Вы в порядке? Вас чуть не убили).

Разумеется, «чёрный юмор» двух последних примеров возникает только при буквальном переводе. Для американца в них нет ни капли цинизма. Л. Виссон отмечает: «Русские и американцы по-разному обращаются к поскользнувшемуся прохожему. Русский скажет: “Вам помочь?”. Американец же, сообразуясь с “позитивным мышлением”, скажет: Are you OK? Are you all right? Те же вопросы задаются человеку, который схватился за сердце, хотя очевидно, что он не OK и не all right. Русский же в этом случае спросит: “Вам плохо?”, что звучит вполне логично, но более мрачно». ( Л. Виссон, «Русские проблемы в английской речи. Слова и фразы в контексте двух культур». М., «Р.Валент», 2003, стр. 37.)

Мрачно, добавим, на взгляд «позитивно мыслящего» американца: русский-то понимает, что вопрос вызван не желанием сыпать соль на раны. Зато, как явствует из приведённых примеров, «позитивный» американский вариант словесной реакции в дословном переводе может на русский взгляд восприниматься даже как бестактность. Что-то вроде американского же анекдота из одной фразы, пародийно отражающего «позитивное» умонастроение: “Apart from this, Mrs. Lincoln, how did you like the play?”– «Ну, а пьеса-то вам понравилась, миссис Линкольн?» (Тут следует вспомнить обстоятельства убийства президента А. Линкольна).

Но это к слову. Лучше обратим внимание на то, что Л. Виссон приводит две разных ситуации, в которых может прозвучать это самое Are you all right? – но попробуйте найти одну русскую реплику, которая естественно вписывалась бы в обе ситуации.

Следовательно, и тут имеет силу закономерность, выведенная переводоведами, которые занимались сопоставлением семантики русской и английской лексики: смысловой объём большинства английских лексических единиц оказывается больше, чем у их русских словарных соответствий. Слово youth в зависимости от контекста передаётся при переводе то как юнец, мальчишка (unbearded youth), то как юноша, (gentle youth), то как молодой человек. Безразмерное слово problem – это не только, не к ночи будь помянута, проблема, но и задача, и беда, и неприятность, и заботы, и неполадки и болезнь, и много ещё чего. И то, что справедливо для отдельных слов, приложимо и к устойчивым речевым формулам: Are you all right?, звучащее в сотнях относительно сходных обстоятельств, при переводе на русский уточняется применительно к каждому случаю. А выражение I can’t believe it! – с учётом обстоятельств и характера говорящего – может переводиться то как: Быть не может!, то как: Это же надо!, то как: Подумать только!, то как: Вот это да!, то как: Ну, знаешь ли! или даже просто: Ого!

Несколько слов о столь распространённом в кинопереводах обороте Какого чёрта ты делаешь? – эквиваленте What the hell are you doing? Я не предполагал, что безграмотность такого перевода потребует доказательств, но, видимо, прогрессивное речетворчество кинопереводчиков кого-то совершенно заворожило: указывая на нелепость этого эквивалента, я уже не раз слышал в ответ: «А что? Нормальное выражение». Видимо, для преждевременно продвинутых стоит привести справку из «Фразеологического словаря русского языка» под редакцией А.И. Молоткова: «КАКОГО ЧЁРТА. 1. Почему, зачем, для чего, к чему? 2. Чего ещё (надо, не хватает, недостаёт и т.п.) 3. Выражение иронического, скептического и т.п. отношения к чему-л.» В рассматриваемой фразе фразеологизм употреблён в первом из перечисленных значений – Какого чёрта ты делаешь? равнозначно Почему ты делаешь? Делаешь ЧТО? Пустое место дополнения при глаголе автоматически занимает слово чёрт (делаешь чёрта), и выражение приобретает смысл: «какого чёрта ты изготовляешь?» (На что можно услышать резонный ответ: «Чёрта лысого»).

Есть в русском и английском языках разговорные формулы-близнецы, отличающиеся не только числом ситуаций, к которым они приписаны, но и стилистической отнесённостью. Так, вопрос: Что это было? (в прошедшем времени, в описанных выше обстоятельствах) выглядит естественнее в паре с междометием Чу!: неплохое средство исторической стилизации, но в современной непринуждённой речи – всё равно что лорнет в руках у брокера. Оборот Не так ли? Не правда ли? в повседневном устном общении тоже воспринимается как стилистически инородный, чересчур книжный (в отличие от нейтрального английского Isn’t it/he/she? Aren’t you?). Это особенно хорошо заметно, когда он замыкает высказывание, содержащее стилистически сниженную лексику. В одном переводе это выглядело следующим образом: Тебе нравится это дерьмо, не так ли?

То же можно сказать про выражения: Держу пари, что..., Бьюсь об заклад, что... В наше время они уже архаизм, и переводить с их помощью английское I bet значит на мгновение состарить героя этак на полвека. Сегодня мы выражаем уверенность иными словесными формулами. И в соседстве с разговорной лексикой обороты эти придают высказыванию неподражаемую, но, увы, не предусмотренную англоязычным автором стилистическую пикантность: «Бьюсь об заклад, ты петрила в биологии» или: «Держу пари, он попёрся в комнату той крошки-сеньориты».

На способах выражения уверенности, сомнений, надежды и других оттенков модальности в диалоге стоит остановиться подробнее. Последите, как настойчиво герои фильмов даже не в самом безнадёжном крендельплюсовском переводе повторяют: Я полагаю..., Я считаю..., Я уверен..., Я надеюсь... Порой нездоровое пристрастие к таким оборотам доходит до смешного. К примеру, герой фильма пытается поцеловать героиню, а в ответ слышит: «Ты уверен, что хочешь это сделать?» Герой другого фильма оказывается более робок и предварительно осведомляется: «Хочешь, я тебя поцелую?» – «Думаю, да». Третий предлагает подруге: «Подвезти тебя домой?» – «Ты уверен?» У четвёртого другое предложение: «Давайте, я вас подстригу. Я работал одно время в парикмахерской». – «Вы уверены?» И даже так: «Уверен, большинство из вас уверены, что это приключилось в их городе».

Так же изъясняются киногерои «в минуту жизни трудную»: «Господи! Я не могу дышать! Думаю, я умираю». Или: «Тебе плохо?» – «Думаю, мне хана». Или: «Ты цел?» – «Думаю, да». На экране – очередная вселенская катастрофа, вокруг взрывы, пожары, ураганы, а герои собеседуют: «Думаю, мы справимся». – «Полагаю, ты права». Слушая такие переводы, вспоминаешь старую одесскую песенку: «Мишенькины руки панихиды звуки могут переделать на фокстрот».

А вот английская переводчица рассказа И.А. Бунина «Антоновские яблоки» знала лучше, как выразился в переводе один крендельплюсовец (knew better). Она передала при помощи оборота I think просторечное русское кажись: «Вон, кажись, пассажирский поезд идёт» – “There’s the passenger train now, I think.” Другая переводчица поступила так же в переводе рассказа А.П. Чехова «Беспокойный гость» («Стало быть, тебе и горя мало, ежели бы бабу зарезали?» – “I don’t suppose you could have cared one bit if the old woman had been murdered”). А третий переводчик передал фразу Городничего из гоголевского «Ревизора»: «Так уж, видно, судьба» как “It’s the vagaries of fate, I suppose.” В переводе рассказа И.А.Бунина «Суходол» при помощи субъектного модуса передано даже знаменитое русское авось: «Смотри!» – «А что мне смотреть? Авось не дурее тебя» – “Look sharp,” he says. “Why should I look sharp? I’m no more a fool than you are, I hope.” И вполне обоснованно.

Обычно мы выражаем сомнения или уверенность при помощи либо модусов, содержащих указание на субъект (я думаю, я полагаю, я уверен) либо модусами, такого указания не содержащими (наверно, должно быть, точно). В русской речи они взаимозаменяемы: Я уверен, что он проиграет по смыслу мало чем отличается от Он наверняка проиграет или Вот увидишь, он проиграет. Но есть различие – стилистическое. Субъектные модусы придают повседневной речи степенный, книжно-литературный тон, бессубъектные же стилистически нейтральнее.

Не то в английском. Помню, какой спор затеяли английские студенты, когда я предложил им перевести фразу: “I think we’ve lost our way” как «Мы, кажется, заблудились». «Кажется и I think – это разные вещи!» Судите сами, что получилось бы, если бы я, по примеру крендельплюсовских редакторов (буде такие имеются) смирился бы с вариантом: Я думаю, мы заблудились. Ровная, бесстрастная интонация, сухое оповещение, ни нотки тревоги.

Как видим, разграничение субъектных и бессубъектных модусов в разговорной речи у английского и русского языков проходит по разным линиям: в русском заметнее их стилистическая противопоставленность, в английском – степень субъективности/объективности. Носителю английского языка важно подчеркнуть, что говорящий высказывает собственную убеждённость. Здесь явно есть что-то общее с субъектной ориентированностью англоязычного высказывания (Подробнее см., напр., Т.В.Ларина, «Выражение побуждения как переводческая проблема. Особенности английского и русского коммуникативного поведения» - «Мосты» № 2, 2004.) и – шире – с тенденцией к отчётливо выраженной субъектности в англоязычной коммуникации, о которой пишет Л. Виссон в уже упоминавшейся книге (хотя, вопреки содержащемуся в этой книге взгляду, предпочтение, которое отдаёт русский язык бессубъектным конструкциям в данном случае, едва ли можно объяснить русской «покорностью судьбе»).

Вот и получается, что в русском переводе от загромождения диалога субъектными модусами даже злобная перепалка начинает походить на чинную академичную дискуссию, и никакие вкрапления разговорной лексики или жаргонизмов тут не помогут – наоборот, создадут стилистическую мешанину.

На этот счёт можно привести показательную статистику. В романе Д.Г. Лоуренса “Lady Chatterley’s Lover” герои в диалоге употребляют оборот I’m sure 15 раз. Для сравнения: в романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» оборот я уверен встречается лишь один раз, в четырё пьесах А.П. Чехова («Вишнёвый сад», «Чайка», «Три сестры», «Дядя Ваня») – тоже лишь один случай его употребления, в романе Л.Н. Толстого «Анна Каренина» я уверен(а) звучит 4 раза.

Переводчики романа Лоуренса (М.Д. Литвинова и И.А. Багров), разумеется, не руководствовались этими подсчётами. Просто они хорошо знали русскую литературную традицию и умели слушать и слышать повседневную речь. Поэтому герои в их переводе говорят естественным, живым языком (разумеется, соотнесённым с русской речью того времени, когда происходит действие романа). Так вот, I’m sure передано при помощи субъектных модусов лишь четырежды (2 раза как я уверен/а, 1 раз – я считаю, 1 раз – я знаю). Дважды использованы объектные модусы:

Цитата:
‘You think so?' he said coldly.– 'I'm sure!
Вы так полагаете? – холодно спросил он. – Вне всякого сомнения!


Цитата:
‘After all,’ he said in a declamatory voice, ‘one gets all one wants out of Racine. Emotions that are ordered and given shape are more important than disorderly emotions.’ – ‘Yes, I'm sure they are, she said.
– Ну что же, – значительно произнёс он, – каждый находит в Расине то, что ищет. Чувства упорядоченные, заключённые в красивую форму, значительнее чувств стихийных. – Ты, безусловно, прав, – только и сказала она.


В остальных девяти случаях переводчики выбирали такое построение фразы, при котором выражать уверенность какими-то дополнительными лексическими средствами просто нет необходимости, например:

Цитата:
‘Well, thank you ever so much, Lady Chat'ley, I'm sure.’
– Уж не знаю, как вас и благодарить, леди Чаттерли!


Цитата:
‘Now they're married and gone to live down at Kinbrook, and they say she goes round in a dressing-gown from morning to night, a veritable sight. I'm sure it's awful, the way the old ones go on!’
– А вот теперь поженились. Уехали жить в Кинбрук, говорят, она теперь с утра до ночи чуть не в ночной рубашке по дому разгуливает – вот уж пугало так пугало! Смотреть противно, когда на старости лет такое непотребство творят.


Цитата:
I'm sure it's a funny world, you don't know where you are from year to year, you really don't.’
– Господи, до чего же чудная жизнь, катимся, катимся куда-то, а куда – сами не знаем.


Говоря о репертуаре разговорных формул, я ограничился теми, которые в русском и английском языках обладают обманчивым сходством. Касаться вопиющих буквализмов вряд ли имеет смысл: уродство таких недопереведёнышей, как: Ты видишь то, что вижу я? Я вас знаю? Ты сделал что? (Do you see what I see? Do I know you? You did what?) само бросается в глаза. Авторам таких переводов не объяснили, что передавать эти выражения буквально – всё равно что переводить русское У тебя губа не дура как Your lip is no fool.

Небольшое отступление теоретического свойства. Подходы разных переводчиков к передаче разговорных клише позволяют лучше уяснить (а при преподавании перевода – объяснить) концепцию уровней эквивалентности А.Д.Швейцера, изложенную в его работе «Теория перевода. Статус. Проблемы. Аспекты». Неопытный переводчик, где только можно (а то и нельзя) обращается к синтаксическому уровню эквивалентности: встретив фразу: You can do it!, он передаёт её буквально: Ты можешь сделать это! Более-менее освоившие азы перевода способны действовать уже на семантическом уровне – ориентируются не столько на форму, сколько на смысл: У тебя получится или Ты сможешь! Но многие усвоившие эти варианты перевода на этом успокаиваются и рассматривают их как едва ли не единственно возможные эквиваленты, тогда как для большей естественности полезно перейти на прагматический уровень эквивалентности – подбирать вариант, исходя из намерений говорящего. С какой целью произносится эта фраза? Понятно, чтобы подбодрить собеседника, придать ему уверенности. Остаётся представить, при помощи какого русского клише выразил бы это намерение изображаемый персонаж в изображаемых обстоятельствах. Вариантов возникает множество: Смелее! Не трусь! Ну же! и т.п. Надо лишь выбрать тот, который лучше всего соответствует речевому образу говорящего.

_________________
Интересно, идут ли слонопотамы на свист... И если идут, то зачем?
А.Милн

:jester:


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 19 авг 2008, 12:14 
Не в сети
Хозяйка
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 03 янв 2002, 19:14
Сообщения: 5315
Откуда: Питер
Да, поскольку то, что переводим мы, в своей основе - диалоги, это очень полезная для нас статья.

Обратите особое внимание на вторую половину статьи: о переводе таких выражений как I'm sure, I believe, I think и проч.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 19 авг 2008, 14:08 
Не в сети
Переводчик-эксперт
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 20 дек 2006, 09:35
Сообщения: 575
II

Включаю телевизор на середине переводного фильма. На экране – возле подъезда прощаются мужчина и женщина: «Пока.» – «Увидимся завтра». Какие, интересно, отношения их связывают? Кто они – муж и жена, сослуживцы, просто добрые друзья?

Ничуть не бывало: так, по мнению переводчика, прощаются следователь, ведущий дело об убийстве, и сестра жертвы. Причём познакомились они всего час назад и никакой амур между ними за этот час не пролетел.

«И каждый не одну играет роль». Слова Шекспира вполне можно отнести к нашему повседневному общению. Преуспевающий адвокат на один лад говорит с клиентом, на другой – с женой, на третий – с менее удачливым коллегой, на четвёртый – с маленькой дочкой, на пятый – с журналистом, берущим у него интервью. Лицемерия тут ни капли: меняется собеседник, меняется тема и место разговора, меняются намерения говорящих – меняется и регистр общения. Хорош был бы этот адвокат, если бы он сюсюкал с прокурором как с дочуркой, а жене давал интервью

Как раз такой конфуз и приключился с персонажами переводного фильма. Но виноваты не создатели фильма, а переводчик. Это он выбрал для своих подопечных неподходящий регистр общения ( В последнее время термин «регистр» в отечественной лингвистике получил столько разных толкований, что всякий раз при чтении того или иного языковедческого исследования приходится сначала разбираться, как понимает автор этот термин. Подчас «регистр» попросту отождествляется с традиционным понятием «функциональный стиль». Поэтому следует уточнить, что в данном случае речь идёт о регистре общения – совокупности речевых средств, показывающих характер отношений между собеседниками (степень близости, различия в общественном положении и пр.)). Его ошибка лишний раз подтверждает старую истину о том, что знать иностранный язык одно, а уметь переводить с него – совсем другое.

В оригинале реплики персонажей звучали так: “See you tomorrow.” – “Bye.” Bye, конечно, не самый казённый способ прощания, но переводчик преувеличил его интимность. Он совершил тот же промах, какой постоянно совершали мои английские студенты-стажёры: на занятиях (говорили мы по-русски) они обращались к преподавателю на «вы», по имени-отчеству, но, входя в аудиторию, всякий раз говорили: Привет. Почему? Да потому, что по-английски при тех же обстоятельствах говорили бы: Hi! Этим же словечком они приветствовали бы не только преподавателя, но и закадычного друга, и налогового инспектора, и незнакомого пожилого человека, и собственную бабушку.

Во всех этих случаях указанное приветствие никого не коробит, считается нормой. Настолько, что, например, героиня романа современного американского писателя М. Каннингема “The Hours” удивляется странностям своей юной знакомой, которая вместо “Hi” произносит при встрече с ней “Hello”: “ ‘Hello,’ said Julia behind him. Not ‘hi’. She has always been a grave little girl, smart, but peculiar, filled with quirks and ticks <...> She is a handsome nineteen-year-old who says hello and goodbye, not ‘hi’ and ‘bye’.”

Так вот о процитированном кинопереводе. Понятно, что для достижения адекватности следовало передать это самое Bye таким оборотом, который был бы в предложенных обстоятельствах столь же нормативен. Крендельплюсовцы обыкновенно не затрачивают умственных усилий на поиски наиболее уместного русского эквивалента, и в их переводах даже респектабельные особы почтенных лет, когда их представляют друг другу, выпаливают: Привет! Странно, что они при этом они обмениваются рукопожатием, а не хлопают друг друга по плечу.

Приведу пример иного подхода – отрывок из романа И. Во “Decline and Fall” в переводе С.Белова и В. Орла. Отрывок взят из главы, где описывается первый приезд Поля Пеннифезера в частную школу, в которой ему предстоит преподавать.

Цитата:
Paul looked round. It was not a very big room. Even he felt that, and all his life he had been accustomed to living in constricted spaces.
‘I wonder how many people live here,’ he thought, and with a sick thrust of apprehension counted sixteen pipes in a rack at the side of the chimneypiece.
Paul sat down disconsolately on the straight chair.
Presently there was a knock at the door, and a small boy came in.
‘Oh!’ he said, looking at Paul intently.
‘Hullo!’ said Paul.
‘I was looking for Captain Grimes,’ said the little boy.
‘Oh!’ said Paul.
The child continued to look at Paul with a penetrating, impersonal interest.
‘I suppose you’re the new master?’ he said.
‘Yes,’ said Paul. ‘I’m called Pennyfeather.’
The little boy gave a shrill laugh. ‘I think that’s terribly funny,’ he said and went away.
Presently the door opened again, and two more boys looked in. They stood and giggled for a time and then made off.
In the course of the next half hour six or seven boys appeared on various pretexts and stared at Paul.
Then a bell rang and there was a terrific noise of whistling and scampering. The door opened, and a very short man of about thirty came into the Common Room. He had made a great deal of noise in coming because he had an artificial leg. He had a short red moustache, and was slightly bald.
‘Hullo!’ he said.
‘Hullo!’ said Paul.
‘I’m Captain Grimes,’ said the newcomer and ‘Come in, you,’ he added to someone outside.
Another boy came in.
‘What do you mean,’ said Grimes, ‘by whistling when I told you to stop?’
‘Everyone else was whistling,’ said the boy.
‘What’s that got to do with you?’ said Grimes.
‘I should think it had a lot to do with it,’ said the boy.
‘Well, just you do a hundred lines and next time, remember, I shall beat you,’ said Grimes, ‘with this,’ said Grimes, waving the walking stick.
‘That wouldn’t hurt much,’ said the boy and went out.
‘There’s no discipline in the place,’ said Grimes, and then he went out too.
‘I wonder whether I’m going to enjoy being a schoolmaster,’ thought Paul.
Quite soon another and older man came into the room.
‘Hullo!’ he said to Paul.
‘Hullo!’ said Paul.
‘I’m Prendergast,’ said the newcomer. ‘Have some port?’
‘Thank you, I’d love to.’
‘Well, there’s only one glass.’
‘Oh, well, it doesn’t matter, then.’
‘You might get your tooth-glass from your bedroom.’
‘I don’t know where that is.’
‘Oh, well, never mind, we’ll have some another night. I suppose you’re the new master?’
‘Yes.’
‘You’ll hate it here. I know. I’ve been here ten years. Grimes only came this term. He hates it already. Have you seen Grimes?’
‘Yes, I think so.’
‘He isn’t a gentleman. Do you smoke?’
‘Yes.’
‘A pipe, I mean.’
‘Yes.’
‘Those are my pipes. Remind me to show them to you after dinner.’


Цитата:
Поль огляделся. Учительская помещалась в какой-то каморке. Даже он, привыкший к тесным помещениям, был удивлён.
– Сколько же здесь преподавателей? – задал себе вопрос Поль и, стараясь не поддаваться подкатывающему отчаянию, насчитал на полке возле камина шестнадцать трубок.
В унынии Поль опустился на стул.
Вскоре в дверь постучали, и в комнату вошёл мальчик. Он ойкнул и уставился на Поля.
– Привет! – сказал Поль.
– Я думал, здесь капитан Граймс, – объяснил мальчик.
– Понятно, – отозвался Поль.
Мальчик изучал Поля с бесстрастным любопытством.
– Вы что, нас учить будете? – спросил он.
– Да, – сказал Поль. – Моя фамилия Пеннифезер.
Ребёнок так и прыснул.
-–Вот умора, – сказал он и был таков.
Через некоторое время дверь снова отворилась, и в учительскую заглянули ещё двое. Ученики постояли, похихикали, а потом пропали.
В течение получаса в учительскую под самыми разными предлогами заглядывали дети и смотрели на нового преподавателя.
Потом зазвенел звонок, и поднялась невообразимая беготня, шум и свист. Опять отворилась дверь, и вошёл коротыш лет тридцати. Он страшно топал протезом. У него были коротко подстриженные рыжие усы и намечалась лысина.
– Привет! – сказал он Полю.
– Привет! – сказал ему Поль.
– Я – капитан Граймс, – сказал он Полю и «иди-ка сюда, голубчик» кому-то ещё.
Вошёл новый ученик.
- Ты почему не прекратил свистеть, когда я сделал тебе замечание? – сказал капитан Граймс.
– Все свистели, – сказал мальчик.
–Причём тут все? – спросил капитан Граймс.
– А вот при том, – сказал мальчик.
– Ступай и напиши сто строк, а в следующий раз угощу тебя вот этой штукой, – сказал Граймс и помахал тростью.
– Очень испугался, – сказал мальчик и вышел.
– Вот вам наша дисциплина, – вздохнул Граймс и тоже вышел.
– Это ещё вопрос, понравится ли мне преподавать, – отметил про себя Поль.
Вскоре в комнату опять кто-то вошёл; вошедший был постарше капитана Граймса.
– Здравствуйте, – сказал он Полю.
– Здравствуйте, – сказал ему Поль.
– Моя фамилия Прендергаст, – отрекомендовался вошедший. – Кагору не желаете?
– Благодарю вас, с удовольствием.
– Правда, здесь только один стакан.
– В таком случае, не стоит беспокоиться.
– Но вы можете принести ещё один стакан из ванной.
– Я не знаю, где ванная.
– Ну хорошо, тогда отложим до лучших времён. Насколько я понимаю, вы наш новый коллега?
– Да.
– Вам здесь быстро надоест. Вы уж мне поверьте. Я здесь работаю десять лет. А Граймс – первый семестр. Ему уже надоело. Граймса видели?
– Кажется, видел.
– Граймс не джентльмен. Курите?
– Курю.
– Трубку?
– Трубку.
– Это всё мои трубки. Покажу их вам после обеда, вы мне только напомните.


Прошу прощения за столь пространную цитату, но и это, пожалуй, наименьший контекст, который необходим для оценки переводческих решений, касающихся нашей темы.

У кого-то предложенный перевод диалога может вызвать несогласие. Могут, в частности, попенять на утрату повторов, которые упрощают разговор до общения «на трёх аккордах», создавая определённый комизм (“‘Oh,’ he said. – ‘Oh,’ said Paul” и т.п.) Если отвечать на это возражение со всей основательностью, нам придётся заняться выяснением вековечного вопроса: в какой мере вообще воспроизводимы в переводе формальные приёмы оригинала. Коснусь этого вопроса лишь мельком – применительно к нашей теме.

Возьмём один из таких повторов: “I suppose you’re the new master?” Сначала эту фразу произносит любопытный ученик, потом её повторяет Прендергаст. Допустим, мы поставили бы себе задачу сохранить этот повтор в переводе. Но как перевести эту реплику, чтобы она без сучка без задоринки вписывалась в речь двух таких несхожих персонажей?

Крендельплюсовец ничтоже сумнящеся перевёл бы: «Я полагаю, вы новый учитель?» Судите сами, насколько естественно звучит в устах бойкого беспардонного мальчугана это Я полагаю. (О субъектных модусах такого рода уже говорилось выше, и разбираемый перевод лишний раз подтверждает высказанные там соображения. В оригинале мальчишки то и дело повторяют: “I suppose you’re the new master?” – “I think that’s terribly funny” – “I should think it had a lot to do with it.” И переводчик, то избавляясь от этих модусов, то – там, где это уместно – заменяя их на объектные, придаёт репликам непринуждённость.)

Можно попробовать и в этом случае ради сохранения повтора реплики пренебречь формальным выражением модальности: «Вы новый учитель?» Да, такой вариант лишён натужной церемонности предыдущего, но у него имеется другой изъян. Получается плоская, равнодушная фраза из англо-русского разговорника. Повтор-то мы с её помощью создадим, а обоих персонажей обезличим. (При том, что соответствующая английская реплика не так уж безлика: о некоторых её особенностях будет сказано ниже).

Другой случай того же порядка. В оригинале и Граймс и Прендергаст приветствуют Поля одинаково: Hullo! Но в переводе реплика Граймса передана как Привет ( На первый взгляд, такой перевод идёт вразрез с выводами о стилистической окраске “Hullo”/ “Hello,” на которые наталкивает приведённая выше цитата из романа М. Каннингема. Но если современной американке такое приветствие кажется чуть ли не чопорным, это не значит, что оно воспринималось так же в Англии 20-х гг. ХХ в. Меняется время – меняется норма. В романе М. Алданова «Бегство», действие которого происходит в 1917-1918 гг., бывший петербургский миллионер Нещеретов, прощаясь с князем Горенским, произносит: «Так до скорого, до приятного... “Пока,”– говорит хамьё». В том же духе высказывался в 1923 г. С. Волконский: «“Пока” значит теперь в советской черте оседлости: “до свидания”, “будьте здоровы”, “не сомневайтесь в моём обещании” и много подобного. Это как маленькие пилюли советской обходительности». В эпоху, когда у людей, называющих себя «господами», ещё не принято было ботать по фене, этот оборот расценивался как проявление революционно-демократической простоты нравов.), а Прендергаст произносит: «Здравствуйте». Такой выбор вариантов имеет серьёзные основания. Обратим внимание на отзыв Прендергаста: «Граймс – не джентльмен». В чём читатель может и сам убедиться из дальнейших событий романа. Кстати, речь Граймса при следующей же встрече с Полем стилистически недвусмысленна: “Filthy meal, isn’t it, old boy... I’m off to the pub. How about you?” – «Паскудно кормят, старина, верно я говорю?... Лично я – в пивную. Не хочешь составит компанию?»

_________________
Интересно, идут ли слонопотамы на свист... И если идут, то зачем?
А.Милн

:jester:


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 19 авг 2008, 14:12 
Не в сети
Переводчик-эксперт
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 20 дек 2006, 09:35
Сообщения: 575
(continued)

Выходит, и в этом случае, сохранив повтор реплики у двух разных персонажей, мы не избежим потери, так как приведём их речевые характеристики к серенькому общему знаменателю – сгладим индивидуальные различия их речи. Ведь такие разные люди, говори они по-русски, в описанных обстоятельствах и регистры общения выбрали бы разные.

Всё вышеизложенное относится не только к переводу с русского язык на английский. Американский переводчик К. Лэндерс высказывает те же мысли применительно к переводу на английский: «Нарушить стилистическую цельность может одно единственное слово неправильно выбранного регистра. Если взять пример из немецкого языка, Natürlich! можно перевести целым рядом способов – от Most assuredly! или Of course! до You betcha! (и этим возможности не исчерпываются). В речи дипломата или преподавателя университета первый и второй варианты будут звучать естественно, третий же окажется полной неожиданностью». ( Landers, Clifford, ‘Literary Translation. A Practical Guide.’ Clevedon, Buffalo, Toronto, Sydney: Multilingual Matters Ltd, 2001, p. 61.) Он же приводит семь возможных вариантов перевода испанской реплики No tengo nada (меняющиеся в зависимости от обстоятельств разговора, характера и «анкетных данных» говорящего, его намерений и прочих факторов, совокупность которых в лингвистике и психологии именуется коммуникативной ситуацией): от архаичного Naught have I до просторечного или диалектного I don’t got nothing.

Интересный отзыв об этом переводе отрывка из романа И. Во дали два носителя английского языка, британец и американка. Они работают в Москве, хорошо владеют русским языком не только на уровне повседневного общения, с переводом знакомы не понаслышке и могут оценить достоинства и недостатки перевода на русский со знанием дела. В целом перевод приведённого отрывка им понравился. Но кое с чем они не согласились. И это «кое-что» как раз относится к теме настоящей статьи.

На их взгляд, сохранить повтор Hullo всё же возможно. Тут следует обратить внимание на небрежность произношения: не Hello, а именно Hullo – что-то вроде русского Здрасьте. Вежливость, но впопыхах. Благодаря этой небрежности граница между любезностью (Прендергаст) и фамильярностью (Граймс) несколько стирается, поэтому Здрасьте подошло бы обоим персонажам.

Другое возражение касалось опять-таки субъектных модусов – особенно первой же реплики ученика: “I suppose you’re the new master?” В этом I suppose при обращении ученика к учителю слышится нагловато-барственное отношение питомца престижной частной школы к человеку пусть и старшему, но «не нашего круга». Выражено это отношение тонко, в откровенной дерзости мальчишку не уличишь. В данном случае субъектный модус – показатель общения на равных, когда говорящий может запросто высказать собственное предположение, суждение, мнение о личности или поступках собеседника: I suppose you Но социальные роли, которые приписаны коммуникантам обстоятельствами (ученик и учитель, да ещё пока что совершенно незнакомый) равенства не предполагают. И всё же ученик держит себя так, будто осознаёт своё право разговаривать на равных. Сразу видно отпрыска родовитой богатой семьи.

(Важно иметь в виду: этот оттенок создаётся не стилистической окраской субъектного модуса, а именно коммуникативными особенностями. Было бы неверно утверждать, что подобные модусы в английском языке вообще не свойственны речи детей в разговоре со взрослыми. Например, Алиса, героиня книги Л. Кэрролла “Through the Looking-Glass” свободно вставляет в разговор с Белым Рыцарем фразы вроде: “Yes, I suppose you’d be over when that was done,” “I suppose you wouldn’t have two pudding-courses in one dinner?” ( В переводе Н. Демуровой: «Конечно, если вам удастся это сделать, через калитку перелезешь», «Вряд ли вам захотелось два пудинга в один день?») Чудаковатый, по-ребячьи простодушный Белый Рыцарь – это всё-таки не школьный учитель: с ним можно говорить почти как с ровней.)

Этого-то высокомерия, по мнению моих англоязычных коллег, и недостаёт в переводе. Реплика получилась дерзкой, но социальная подоплёка этой дерзости не чувствуется.

Всё так. Однако подходящей замены коллеги не нашли. Все варианты оказывались или чересчур «взрослыми» или недостаточно вызывающими. И это, как мне кажется, не потому, что русский язык для моих коллег не родной.

Приведу ещё один пример. Другой автор, другая книга, другая эпоха. Но сходные обстоятельства. Юную Джейн, героиню романа Ш. Бронте “Jane Eyre,” привозят в Ловудский приют, где ей предстоит провести несколько лет жизни. Её новая подруга из числа обитательниц приюта знакомит её с этим мрачным заведением: “It is partly a charity-school: you and I, and all the rest of us, are charity-children. I suppose you are an orphan: are not either your father or your mother dead?” ( В переводе В. Станевич: «Это вроде убежища для бедных сирот: и ты, и я, и все остальные девочки живут здесь из милости. Ты, вероятно, сирота? У тебя умерли отец и мать?») Положение собеседниц одинаково. Разница лишь в том, что новая подруга Джейн – на правах старожила – словно бы берёт девочку под свою опеку. Так что высокомерным её тон не назовёшь.

На мой взгляд, замечание о сословной надменности юнца из романа И. Во было вызвано тем, что носители английского языка имеют более отчётливое представление о том, что такое British public school – весьма своеобразный мир со своими порядками, обычаями, особенностями речи. Иными словами, они более полно представляют себе коммуникативную ситуацию, все её оттенки, даже не выраженные в тексте со всей очевидностью. Именно коммуникативная ситуация и проясняет англоязычному читателю причину необычного речевого поведения ученика.

Другой вопрос – удастся ли в полной мере воспроизвести эту интонацию по-русски. Представим себе школьника, пытающегося показать новому учителю, «кто в доме хозяин». Если усилить в его речи оттенок высокомерия, стилистическая тональность неизбежно поползёт вверх и речь перестанет быть детской (отчего, кстати, сцена потеряет изрядную долю комизма). Поэтому мне представляется, что предложенный перевод – это всё-таки оптимальное решение задачи.

Хотелось бы вступиться и за перевод Hullo в речи Граймса как Привет. Стоит пристальнее приглядеться к целостному речевому образу этого персонажа, станет ясно, что Здрасьте в его устах звучит чересчур заискивающе. Не тот это человек, чтобы так приветствовать незнакомых.

Если обратиться к узловым показателям регистров общения (формам обращения, формулам приветствия и прощания и т.п.), осмелюсь предположить, что в русском языке эти регистры намечены более дробно, чем в английском. Если сравнить их иерархию с лесенкой (от фамильярности до официальности), складывается впечатление, что у англоязычной «лесенки» каждая ступенька подъёмистее: ей нередко соответствуют две-три ступеньки «лесенки» русской.

Кроме уже упоминавшихся Hi, Hello, Bye приведу в подтверждение ещё один пример, взятый из рассказа О. Хаксли “Happily Ever After.” Героиня рассказа Марджори пишет письмо жениху. Она начинает его словами: Dear Guy. При этом ей вспоминается подруга, которая в письмах к жениху называет его не иначе как Darling. Такая форма обращения кажется Марджори не в меру слащавой. Нет, они с Гаем не так сентиментальны...

Как же дать противопоставление двух форм в переводе? С Darling сложностей не возникнет: хотя бы Милый. А Dear? Дорогой? Всё-таки слишком задушевно. Уважаемый? Это в письме-то к жениху – Уважаемый Гай? Форменное издевательство. Любезный? Что-то из XIX века. Вот и оказывается, что обращение, которое при всех обстоятельствах соответствовало бы английскому Dear в русском языке подыскать не так-то просто. Всякий раз, подбирая вариант для его перевода, мы вынуждены оглядываться на коммуникативную ситуацию. В рассказе Хаксли можно было бы вообще отказаться от каких-либо эквивалентов Dear и дать напрямик: Здравствуй, Гай, хотя при иных обстоятельствах Dear могло бы стать и милый, и уважаемый (Dear Mr Smith), и любезный. Всё зависит от того, на какой из ступеней «лесенки регистров» происходит разговор. (Для сравнения – кое-что о восприятии слова “darling”. Нынешней весной администрация Английской Национальной Оперы позабавила британцев некоторыми положениями своего нового документа, регулирующего отношения между сотрудниками. Среди прочего в документе говорилось: «Употребление ласкательных обращений, таких как “darling”, будет рассматриваться как сексуальное домогательство». (Цит. по “The Times”, 22 Apr., 2004))

Предположение о большей дробности – а значит, и конкретности – регистров общения в русском языке основано на таких наблюдениях. Обратимся к произведению, которое всем, должно быть, хорошо знакомо – дилогии И.Ильфа и Е. Петрова о великом комбинаторе – и проследим, как обращаются к главному герою собеседники. Не будем касаться всякого рода прозвищ (парниша, суслик, дуся (Последняя форма имеет оттенок, который ускользает не только от читающих роман в переводах, но и от многих современных отечественных читателей. Слово дуся заимствовано из жаргона институток (душка, произнесённое с жеманным присюсюкиваньем). Поэтому в устах монтёра Мечникова оно звучит особенно пикантно.)), отметим лишь варианты имени собственного. Одни персонажи (Воробьянинов, вдова Грицацуева, Лиза Калачова) именуют Остапа Товарищ Бендер. Другие (Балаганов, Паниковский) – исключительно по фамилии: Бендер. Зося Синицкая обращается к нему Остап и на «вы». На «ты» говорят с ним лишь Коля Калачов и студенты-попутчики в поезде «Москва-Черноморск» – и, надо думать, при этом называют его просто по имени. Добавим, что в швейеровской экранизации «Золотого телёнка» Паниковский (в исполнении З. Гердта) то и дело величает Командора Остап Ибрагимович. А если напрячь воображение и представить, как обращались к Бендеру сокамерники в Таганской тюрьме, (факт из биографии Остапа, засвидетельствованный администратором Театра Колумба), не исключён и вариант Ибрагимыч.

Все эти варианты характеризуют как говорящего, так и отношения, в которые он поставлен с Остапом. И каждый из вариантов сопряжён с определённым набором стилистических средств. Реплики: «Ибрагимыч, вы глубоко заблуждаетесь» или «Гадом буду, Остап Ибрагимович», в принципе, возможны – в повседневной речи чего не услышишь. Но стилистическая натяжка – несоответствие формы обращения стилистическим признакам остальной части высказывания – будет заметна.

Получается, что наличие отчества в составе русских обращений и возможность вариантов «ты»/«вы» усложняют картину и в то же время позволяют наметить регистры общения более чётко. (Об этом забывают сегодняшние кандидаты в «мастера общения», старающиеся во что бы то ни стало обходиться без отчеств. Они не учитывают, что простота – не всегда достоинство. Простейшие – далеко не самая совершенная форма живых организмов).

Небольшое отступление. В октябре 2004 года по телеканалу «Культура» был показан фильм известного американского режиссёра С. Люмета «Чайка» – экранизация пьесы А. Чехова. Озвучатели фильма решили повышивать по чеховскому тексту. Так, Тригорин в переводе умоляет Аркадину: «Будь умна, рассудительна и взгляни на ситуацию как истинный друг». («Ситуация» – это, разумеется подарок крендельплюсовца: в произведениях Чехова это слово не встречается ни разу. Как и «бренди», заменившее упоминаемый чеховской Машей «коньяк».) У Чехова в соответствующей сцене Тригорин просит: «Взгляни на всё это как истинный друг». После выстрела Треплева Аркадина в фильме произносит милое сердцу правоверного крендельплюсовца: «Что это было?» (У Чехова: «Что такое?») Но особенно дико звучат в этом переводе формы обращения. Шамраев обращается к Аркадиной как к совершенно посторонней женщине: «Мадам, сделайте милость, не забудьте навести справочку...» (У Чехова: «Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость...») Разница между употреблением мадам в русском языке и madam в английском пониманию переводившего недоступна. А Маша и Медведенко величают Треплева не «Константин Гаврилыч», как у Чехова, а запросто Константин, что создаёт совершенно иную, чем в чеховской пьесе, картину их отношений. Такой отказ от отчества ещё оправдан в английском переводе «Чайки» – это тонкость, которую англоязычный зритель всё равно едва ли уловит. Режиссёр вдумчиво отнёсся к тому, как воспримет русскую классическую пьесу американский зритель. Похоже, что российский телеканал тоже предназначал перевод для американской аудитории. (Не исключено, что такое обращение с художественным наследием – принципиальная установка телеканала «Культура». Позднее он показал фильм А. Вайды «Свадьба», экранизацию классической пьесы С. Выспяньского. В основу закадрового текста был положен известный перевод М.Кудимова, сделанный ещё в 1960-е. В пьесе есть сцена, где Невеста жалуется, что новые башмаки её жмут, и Жених советует их скинуть: «Для чего же зря страдать?» На студии озвучания, к услугам коей прибег телеканал, как видно, сочли, что в стихотворной пьесе, написанной в 1901 г., эта реплика звучит уж слишком прозаично и заменили её более поэтичной: «Что ж ты мучишься? Расслабься!» )

Другая причина несовпадений ступеней у «лесенок» регистров касается не русского языка, а некоторых тенденций в современном английском – в большей степени в его американском варианте. Л. Виссон пишет: «Хорошо известно, что американцы в разговоре с собеседником быстро переходят к замене фамилии на имя. Здесь даёт себя знать так называемая “демократическая идея”. Босс и подчинённый часто называют друг друга по имени. Человек, которого вы никогда в жизни не видели, хочет вам что-то продать по телефону и называет вас просто по имени, сколько бы лет вам ни было – восемнадцать или восемьдесят пять». ( Л. Виссон, стр. 84.) Другими словами, система обращений упрощается ещё больше: одна и та же форма (имя) начинает распространяться на большее число коммуникативных ситуаций. А форма обращения, как мы видели, выступает в качестве одного из основных показателей всего регистра.

В Британии “first-naming” укрепилось не так безоговорочно. По крайней мере, в английской прессе нет-нет да и раздастся ропот на засилье такого рода обращений. ( Характерно письмо читателя в газету “The Daily Telegraph” (Jan. 13, 2006): «Более возмутительна завезённая к нам из Америки привычка бесцеремонно обращаться к незнакомым по имени. Я больше не отвечаю незнакомым людям, которые обращаются ко мне: “Эд”».) В 2001 г. газета «Таймс» опубликовала статью американской журналистки Эрики Вагнер, работающей в Великобритании. Статья имела показательное заглавие: “To You, It’s Ms Wagner.” Но журналистка не одобряет “the cult of first-naming” не из-за фамильярности этой формы, а потому что видит в ней попросту лицемерие: обращаясь по имени к малознакомому человеку, говорящий лишь делает вид, будто между ними существуют близкие отношения (“It’s a question of presuming a closeness that doesn’t exist”).

_________________
Интересно, идут ли слонопотамы на свист... И если идут, то зачем?
А.Милн

:jester:


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 19 авг 2008, 14:36 
Не в сети
Переводчик-эксперт
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 20 дек 2006, 09:35
Сообщения: 575
(continued)

Всё это, разумеется, не следует понимать в том смысле, что английский речевой этикет, будь то в Англии или в Америке, так уж демократически незатейлив. Как пишет шведский лингвист Ларс-Гуннар Андерссон: «Что касается форм обращения, английский язык проще немецкого или французского. С другой стороны, в нём есть другие способы указать на отношения между говорящими – способы более тонкие, что также затрудняет изучение языка. Например при общении приходится выбирать между Johnnie, John, Smith, Mr Smith и т.д.» ( L.-G. Andersson, ‘Some Languages Are Harder than Others’– in ‘Language Myths,’ Lnd.: Penguin Books, 1998, p. 52.) Но, как показано на примере из романов И.Ильфа и Е. Петрова, русский речевой этикет может добавить к этому списку ещё кое-какие формы обращения.

Впрочем, к художественному переводу этот вопрос прямого касательства не имеет. Более существенна для нашей темы первая причина несовпадения ступенек-регистров в двух языках.

Кому из переводчиков не приходилось решать, должны ли герои, которые в оригинале говорят друг другу “you”, обращаться друг к другу на «вы» или на «ты»? Не такая это мелочь, как может показаться крендельплюсовцам. Выбрать регистр – значит установить определённые ограничения на выбор стилистических средств. Иначе... В книге «Слово живое и мёртвое» Н. Галь показывает, что может поучиться «иначе»: «В старом переводе известного романа Уэллса вспыльчивый Невидимка гневно кричал: “Не уроните книги, болван!” Но этому переводу добрых полвека. ( При оценке этого примера «добрых полвека» – действительно важное обстоятельство. Мы снова сталкиваемся с различиями в речевом этикете разных эпох. Вспомним рассказ А.П. Чехова «Анна на шее» (написанный всего за два года до публикации романа Г. Уэллса «Человек-невидимка») и реплику Анны, обращённую к мужу: «Подите прочь, болван». Гораздо нелепее выглядят переводческие попытки «современного прочтения» классики. Не так давно в Москве был издан новый английский перевод ряда рассказов Чехова (в комментариях к которым он трактован как чуть ли не предтеча современного феминизма). Упомянутая выше реплика передана там как: “Leave me alone, you jerk”, что в описываемую эпоху воспринималось бы скорее как шариковское: «Отлезь, гнида». Между стилем Чехова и стилистикой журнала “Ms” всё-таки есть некоторая разница.) А вот, не угодно ли, не столь давно в переводном рассказе один герой пролаял другому: “Куда лезете!” А в современно детективе полицейский – сущая горилла! – говорит так: “Бросьте пороть чепуху. Не думайте, что я настолько глуп, чтобы слушать вас”. Уж до того гладко, до того книжно...» (Подлинный, не литературного происхождения разговор: «Почему ты со своей невесткой столько лет на «ты»?» – «Знаешь, “вы дура” выговаривается труднее, чем “ты дура”». Близость, знаменуемая обращением «ты», – палка о двух концах: близкому человеку проще не только говорить нежности, но и нагрубить.) В один ряд с переводом, которому «добрых полвека», становятся некоторые современные кинопереводы: «Проклятье, парень, вам, наверно, надо скорее в больницу», «Сука! Вы умрёте, леди. Я вырву вам сердце!» Это, кстати, не из комедии, а из фильма про трудовые будни современных американских уголовников. Хотя в последнем случае комизм возникает скорее из-за обращения леди – ср. пример из другого киноперевода: «Заткнись, леди. Не у тебя одной на этой планете проблемы». От «ты» комизма не убавилось. Но о передаче обращений вроде lady речь пойдёт дальше.

И прихотливо же ткётся история языка! Фонвизинский Стародум с тоской вспоминал прежние времена, когда «один человек назывался ты, а не вы. Тогда не знали ещё заражать людей столько, чтобы всякий считал себя за многого. За то нонче многие не стоют одного». (Обращение на «вы», встречающееся в памятниках русской письменности ещё в XI-XVI вв. (отголосок византийской речевой традиции), усиленно насаждалось Петром I как средство речевой европеизации. Итальянский филолог Р. Бенаккьо отмечает любопытную подробность: в переписке с царевичем Алексеем Пётр упорно обращается к сыну на «вы», сын же отвечает отцу: «ты». «Царь будто заявляет: “Я – за новое”, в то время как царевич отвечает: “А я – за старое”», пишет Р. Бенаккьо) А тем временем в английском языке местоимение, соответствующее русскому «ты» (“thou”) постепенно выходило из употребления и к концу XVIII века сохранилось лишь как обращение к низшему сословию, в некоторых диалектах, да ещё в поэзии. Так в течение одного столетия на лесенке регистров в русском языке стало на одну ступеньку больше, а в английском две ступеньки объединились в одну. (В романе В. Набокова «Подвиг» Мартын, собираясь сделать предложение Соне, опасается, как бы она не предпочла ему англичанина Дарвина: «Единственным, довольно жалким преимуществом перед Дарвином был недавний, вином залитый переход с Соней на “ты”; в Англии же второе лицо, вместе с луконосцами, вымерло»).

Но и при переводе с языков, где «ты» и «вы» разделены, слепо сохранять эти формы бывает опасно. А. Суворин в своём дневнике приводит разговор княгини Голицыной и парижского извозчика:

Цитата:
– Cocher, va plus vite! (Кучер, поезжай быстрее!)
– Vous me tutoyez, madame? C’est de l’amour? (Мы уже на «ты», мадам? Уж не любовь ли это?)


Обращение к «меньшой братии» на «ты» – примета языка старого московского барства – в рамках французской культуры было понято как намёк на более интимный регистр общения: тот же просчёт, что и «Пока» при расставании следователя и свидетельницы. Впрочем, и в России в ту эпоху барственное «ты» многие уже считали принадлежностью отжившего уклада. Чеховский Петя Трофимов возмущался отсталостью кое-кого из соотечественников: «Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят “ты”».

И странно было бы, если бы Кальпурния, героиня шекспировского «Юлия Цезаря», в русском переводе говорила своему державному супругу «вы» (хотя в оригинале она говорит ему “you”, а не “thou”). То же касается другой супружеской пары в трагедии – Брута и Порции. На сохранение этого «вы» не отважился в переводе шекспировской трагедии даже отъявленный буквалист А. Фет. «Вы» в романах и пьесах, где действие происходит в Древнем Риме или Греции, вообще торчит неуклюжим анахронизмом. Но это в отечественной литературной традиции, а в римских пьесах Шекспира и Джонсона патриции постоянно друг другу «выкают».

А как поступают с формами “you”/“thou” переводчики пьес Шекспира, не относящихся к Римской истории? Возьмём начало разговора Гамлета с матерью из III действия знаменитой трагедии и шесть самых известных (если судить по числу переизданий) русских переводов. Чтобы не сбиться с темы, сосредоточимся не на качестве переводов (тут спорам не будет конца), а на том, как сохранение вариантов “you”– «вы»/ “thou”– «ты» или их изменение сказывается на изображении происходящего. Поэтому придётся рассматривать переводы не в хронологическом порядке, а в той последовательности, в какой они выстраиваются в зависимости от подхода к решению этой задачи.
Цитата:
HAMLET: Now, mother, what’s the matter?
QUEEN: Hamlet, thou hast thy father much offended.
HAMLET: Mother, you have my father much offended.
QUEEN: Come, come, you answer with an idle tongue.
HAMLET: Go, go, you question with a wicked tongue.
QUEEN: Why, how now, Hamlet?
HAMLET: What's the matter now?
QUEEN: Have you forgot me?
HAMLET: No, by the rood, not so:
You are the Queen, your husband's brother's wife,
And would it were not so, you are my mother.
QUEEN: Nay, then I'll set those to you that can speak.
HAMLET: Come, come, and sit you down, you shall not boudge;
You go not till I set you up a glass
Where you may see the inmost part of you.
QUEEN: What wilt thou do? Thou wilt not murther me?
Help ho!

В подлиннике Гамлет, даже осыпая мать упрёками, не выходит из переделов учтивости, установленных этикетом: в течение всей сцены он обращается к Гертруде с неизменным “you”. Королева же начинает разговор со сближающего “thou”, словно бы желая поговорить с сыном по душам, однако, уязвлённая обвинением сына, строго ставит его на место: “You answer with an idle tongue”. Но вот в словах Гамлета ей слышится угроза, и Гертруда в испуге отбрасывает надменный тон: “What wilt thou do? Thou wilt not murther me?”

В переводах А. Радловой и М. Лозинского эти речевые жесты переданы с предельной формальной точностью.
Цитата:
ГАМЛЕТ: Что вам угодно, мать моя?
КОРОЛЕВА: Ты своего отца обидел, Гамлет.
ГАМЛЕТ: Обидели вы моего отца.
КОРОЛЕВА: Ну, полно, полно, ваш ответ безумен.
ГАМЛЕТ: Ну, полно, полно, ваш вопрос порочен.
КОРОЛЕВА: Что говорите, Гамлет?
ГАМЛЕТ: Ну, в чем дело?
КОРОЛЕВА: Забыли, кто я?
ГАМЛЕТ: Нет, клянусь крестом,
Вы – королева, деверя жена,
И – Боже, не было бы так – вы мать мне.
КОРОЛЕВА: Пошлю к вам тех людей, что говорить
Сумеют с вами.
ГАМЛЕТ: Нет, сядьте здесь, вы не сойдете с места,
Пока вам зеркала не покажу,
Где станет явным то, что тайно в вас.
КОРОЛЕВА: Что хочешь сделать ты? Убить меня? На помощь! (Пер. А. Радловой)

Цитата:
ГАМЛЕТ: В чём дело, мать, скажите?
КОРОЛЕВА: Сын, твой отец тобой обижен тяжко.
ГАМЛЕТ: Мать, мой отец обижен вами тяжко.
КОРОЛЕВА: Не отвечайте праздным языком.
ГАМЛЕТ: Не вопрошайте грешным языком.
КОРОЛЕВА: Что это значит, Гамлет?
ГАМЛЕТ: Что вам надо?
КОРОЛЕВА: Вы позабыли, кто я?
ГАМЛЕТ: Нет, клянусь.
Вы – королева, дядина жена;
И – о, зачем так вышло!– вы мне мать.
КОРОЛЕВА: Так пусть же с вами говорят другие.
ГАМЛЕТ: Нет, сядьте, вы отсюда не уйдёте
Пока я в зеркале не покажу вам,
Всё сокровеннейшее, что в вас есть.
КОРОЛЕВА: Что хочешь ты? Меня убить ты хочешь?
О, помогите! (Пер. М. Лозинского)

Казалось бы, решение очевидно, даже обсуждать нечего. Но при дальнейшем сопоставлении двух переводов с подлинником обнаруживается, что переводчики не всегда так единодушны в передаче интересующих на местоимений. В этой же сцене, при появлении Призрака, не видящая его Гертруда, поражённая видом Гамлета, восклицает:
Цитата:
Alas! how is’t with you,
That you do bend your eye on vacancy
And with the incorporal air do hold discourse?

А. Радлова педантично сохраняет соответствие “you” – «вы», хотя в данном случае неожиданный переход на «вы» по-русски выглядит психологически необоснованно:
Цитата:
Увы, что с вами,
Что в пустоту глаза вы устремили
И с воздухом бесплотным говорите?

С чего бы вдруг мать, только что умолявшая сына пощадить её чувства, переходит с ним на «вы»?

М. Лозинский, чувствуя эту несообразность, отказывается от формального эквивалента:
Цитата:
Ах, что с тобой,
Что ты глаза вперяешь в пустоту
И бестелесный воздух вопрошаешь?

Не менее странно – с точки зрения русской литературной нормы – выглядит речевое поведение Полония: сын для него всегда “thou,” дочь – “you”. Странность эта настолько бросается в глаза, что на сей раз и Радлова пренебрегает сугубо формальным принципом: в её переводе Полоний обращается и к Лаэрту и к Офелии одинаково – на «вы». (В переводе Лозинского обращение Полония к обоим детям – «ты»).

_________________
Интересно, идут ли слонопотамы на свист... И если идут, то зачем?
А.Милн

:jester:


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 19 авг 2008, 14:39 
Не в сети
Переводчик-эксперт
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 20 дек 2006, 09:35
Сообщения: 575
(continued)

Третий переводчик – Великий Князь Константин Константинович Романов (известный под псевдонимом «К.Р.») решает вопрос о передаче местоимений в этой сцене самым простым образом: Гамлет и Гертруда говорят друг другу «ты».
Цитата:
ГАМЛЕТ: Ну что же, мать? В чём дело?
КОРОЛЕВА: Глубоко твой отец тобой обижен, Гамлет.
ГАМЛЕТ: Глубоко мой отец тобой обижен, мать.
КОРОЛЕВА: Опомнись, твой ответ – язык безумья, Гамлет.
ГАМЛЕТ: Пустое, твой вопрос – язык порока, мать.
КОРОЛЕВА: Что это значит, Гамлет?
ГАМЛЕТ: В чем же дело?
КОРОЛЕВА: Забыл ты, кто я?
ГАМЛЕТ: Нет, клянусь распятьем, нет;
Ты королева, деверя жена,
Ты – о, зачем должно быть так! – ты мать моя.
КОРОЛЕВА: Так пусть же кто другой поговорит с тобою.
ГАМЛЕТ: Ну полно же, садись; не тронешься ты с места;
Ты не уйдешь, пока тебе не покажу я,
Как в зеркале, все то, что у тебя в душе.
КОРОЛЕВА: Что хочешь сделать ты? Убить меня ты хочешь?
На помощь, ах!

Как можно заметить, нюансировка отношений от этого несколько стирается (это к вопросу об упрощении речевого этикета), зато отчётливее проступает установка на архаизацию, которой подчинён весь перевод К.Р. Недаром Константин Константинович так защищал употреблённое в нём выражение «гробные пелены»: «Это прилагательное встречается в славянском переводе пасхального Канона Иоанна Дамаскина: “Видити гробныя пелены”». Действие «Гамлета» К.Р. по всем признакам разворачивается в те времена, когда «один человек назывался ты, а не вы». Форма «вы» в этом переводе приписана лишь придворным при обращении к высочайшим особам (Гамлет с Офелией – на «ты», она с ним – на «вы») ( Не исключено, что в таком выборе сказалось и хорошее знакомство переводчика с давней традицией русского императорского двора: «Все императоры, до Александра II включительно, обращались к своим подданным без различия возраста и положения на “ты”. Александр II переходил на “вы” только тогда, когда начинал сердиться. Из великих князей последними, говорившими “ты” были сыновья Николая I, сыновья же Александра II обращались уже на “вы”. Император Александр III не изменил этому и по вступлении своём на престол». (В. Джунковский). «[Александр II] был последний государь, который обращался на “ты” ко всем лицам мужского пола, будь то фельдмаршал или дровосек. В этом выражалось социальное равенство всех подданных Империи перед царём». (А. Столыпин). Любопытно, однако, что это относилось исключительно к устному общению: «Говоря всем, не только приближённым, но и вообще известным ему, “ты”, император Николай [I] на бумаге никогда не называл никого иначе, чем “вы”». (М. Корф). Гамлет (в переводе К.Р.) в письме к Клавдию также обращается к нему на «вы»).

Третьим путём в переводе выбранной нами сцены идут Н. Полевой, А. Кронеберг и Б. Пастернак. Здесь местоимения распределяются между собеседниками чётко: Гамлет для Гертруды – «ты», Гертруда для Гамлета – «вы».
Цитата:
ГАМЛЕТ: Что вам угодно, мать моя? Скажите.
КОРОЛЕВА: Гамлет! ты оскорбил меня жестоко.
ГАМЛЕТ: Мать моя! отец мой вами оскорблён жестоко.
КОРОЛЕВА: Ты говоришь со мной как сумасшедший.
ГАМЛЕТ: А вы со мной, как злая мать.
КОРОЛЕВА: Гамлет, что говоришь ты?
ГАМЛЕТ: Что угодно вам?
КОРОЛЕВА: Ты позабыл, кто я?
ГАМЛЕТ: Нет! не забыл, клянусь!
Вы королева, вы супруга дяди,
И, – о зачем мне должно досказать!
Вы – мать моя...
КОРОЛЕВА: Я говорить с тобой заставлю
Других; они твоё безумство укротят.
ГАМЛЕТ: Нет, нет! Сядь, и с места
Ты не сойдёшь, пока тебе я не представлю
Такого зеркала, где все души твоей изгибы
Наруже будут!
КОРОЛЕВА: Что ты делаешь, мой сын!
Ты хочешь умертвить меня... О! помогите. Помогите! (Пер. Н. Полевого)


(Тем, кого покоробила чрезмерная вольность перевода Н. Полевого, хочу напомнить банальную истину: всякий перевод (включая перевод Б. Пастернака) – порождение своего времени, и судить о нём с точки зрения современной нормы так же нелепо, как обвинять царицу Клеопатру в несоблюдении Уголовного кодекса РФ. В 30-е гг. XIX в. перевод Полевого имел небывалый успех, многие крылатые выражения из «Гамлета», которые мы употребляем до сих пор, восходят именно к нему. Это при том, что выполненный чуть раньше предельно точный перевод М. Вронченко (по своим установкам близкого М. Лозинскому), остался почти незамеченным.)
Цитата:
ГАМЛЕТ: Ну, матушка, скажите, что угодно?
КОРОЛЕВА: Отец твой, Гамлет, оскорблён тобою.
ГАМЛЕТ: Увы, отец мой вами оскорблён.
КОРОЛЕВА: Ну, полно, сын, ты отвечаешь дерзко.
ГАМЛЕТ: И, полно, матушка, вы говорите зло.
КОРОЛЕВА: Что это значит, Гамлет?
ГАМЛЕТ: Что такое?
КОРОЛЕВА: Иль ты забыл меня?
ГАМЛЕТ: О нет, клянусь вам Богом!.
Царица вы, вы деверя супруга,
И – если бы не так– моя вы мать.
КОРОЛЕВА: Так пусть с тобой другие говорят.
ГАМЛЕТ: Постой, садись: ты с места не сойдёшь,
Пока я зеркала тебе не покажу,
В котором ты свою увидишь душу.
КОРОЛЕВА: Что хочешь делать ты? Убить меня?
Эй, помогите! (Пер. А. Кронеберга)

Цитата:
ГАМЛЕТ: Ну, матушка, чем вам могу служить?
КОРОЛЕВА: Зачем отца ты оскорбляешь, Гамлет?
ГАМЛЕТ: Зачем отца вы оскорбили, мать?
КОРОЛЕВА: Ты говоришь со мною, как невежа.
ГАМЛЕТ: Вы спрашиваете, как лицемер.
КОРОЛЕВА: Что это значит, Гамлет?
ГАМЛЕТ: Что вам надо?
КОРОЛЕВА: Ты помнишь, кто я?
ГАМЛЕТ: Помню, вот вам крест.
Вы королева в браке с братом мужа
И, к моему прискорбью, мать моя.
КОРОЛЕВА: Так пусть с тобой поговорят другие.
ГАМЛЕТ: Ни с места! Сядьте. Я вас не пущу.
Я зеркало поставлю перед вами,
Где вы себя увидите насквозь.
КОРОЛЕВА: Что ты задумал? Он меня заколет!
Не подходи! Спасите! (Пер. Б. Пастернака)

Но между переводами Полевого и Кронеберга, с одной стороны, и Пастернака, с другой, есть и отличие. Гамлет под пером переводчиков позднеромантической закваски по-романтически же порывист: учтивое «вы» в минуту исступления сменяется неожиданным, повелительным, яростным «ты» (хорошо объясняющим испуг Гертруды): «Сядь, и с места/ Ты не сойдёшь...», «Постой, садись: ты с места не сойдёшь...» В обоих переводах «ты» в речи Гамлета сохраняется до конца сцены.

Этот порывистый, безотчётный переход на «ты» – не редкость в русской литературной традиции. Можно вспомнить булгаковского Мольера, который, услышав из уст короля Людовика милостивое разрешение играть в Пале-Рояле комедию «Тартюф», согласно авторской ремарке, «приходит в странное состояние» и, забыв о придворном этикете, восклицает: «Люблю тебя, король!»

Итак, даже в те времена, когда 2-му лицу единственного числа в английском языке соответствовали два местоимения, ситуации их употребления были размечены несколько иначе, чем в русском языке. Каждый переводчик соотносил эти формы с речевым этикетом и литературной традицией своего времени, и всё же применить уравнение “thou” = «ты»/“you”=«вы» при переводе всей трагедии, ни разу от него не отступив, не удалось, как видим, ни одному из шестерых. Выбор решения подчинялся коммуникативной ситуации. И не в последнюю очередь – образам коммуникантов с их душевным складом, побуждениями, характером отношений с окружающими (неистово-романтический Гамлет у Н. Полевого, Гамлет-наследник престола у К.Р., Гамлет-интеллигент у Б. Пастернака). События, обстоятельства заданы сюжетом, эта составляющая субъективизму переводчиков неподвластна. Образы же героев – производное от общей трактовки произведения, а в отношении трактовки, как ни старайся переводчик сделаться самым точным истолкователем авторского замысла, ему никуда не уйти от собственного жизненного опыта, мировоззрения, стилистических пристрастий, наконец.

Главное, чего переводчик должен добиваться при таком положении вещей – это чтобы речевой образ героя был цельным, непротиворечивым (если, конечно, противоречия в нём не предусмотрены оригиналом). Эта цельность создаётся соотнесением всех стилистических средств с ключевыми показателями регистра общения – и даже таким частным (хотя и немаловажным) подробностям, как выбор «ты» или «вы». («Привет» и мгновенный переход на «ты» с малознакомым человеком – штрихи к портрету Граймса, подсказанные общей стилистикой его речи в оригинале и «неджентльменской» натурой).

Этой-то цельности и недостаёт многим крендельплюсовским изделиям. Там герою нечего не стоит произнести: «Спасибо, сынок. Вы сыщик или писатель?.. Советую попробовать коктейль “Две сестры”, парень, и ты сразу получишь то, чего хочешь». Всё – к одному собеседнику, всё – в одной сцене. В другом фильме четырнадцатилетний парнишка беседует со своим дядей: «Он бы вам понравился. Он тоже болел за “Доджерс” А ты за какую команду болеешь?» Случается такое не только в кинопереводах. Например, героиня рассказа Саки “The Brogue”, повстречав знакомого, спрашивает его: «Знаешь нашего нового соседа мистера Пенрикарда?», а через несколько реплик, словно сконфузившись, переходит на «вы»: «Не поздравляйте меня». Разнобой вызван тем, что при переводе каждой реплики переводчик только эту реплику и видит – цельного речевого образа для него не существует. Соответственно не возникает он и у читателя или зрителя.

Сказанное не значит, что переход с «вы» на «ты» и наоборот в пределах одной сцены вообще невозможен. Но он должен быть психологически и сюжетно мотивирован. Кроме уже приведённых примеров сошлюсь на отрывок опять-таки из пьесы М.А. Булгакова – «Дни Турбиных». Влюблённый Шервинский обхаживает Елену, добиваясь её расположения:
Цитата:
ЕЛЕНА: Вы гнусный ловелас! Мне известны ваши похождения. Всем одно и то же говорите. И этой вашей, длинной... Фу, губы накрашенные...
ШЕРВИНСКИЙ: Она не длинная. Это – меццо-сопрано. Елена Васильевна, ей-богу, ничего подобного я ей не говорил и не скажу. Нехорошо с вашей стороны, Лена, как нехорошо с твоей стороны!
ЕЛЕНА: Я вам не Лена!
ШЕРВИНСКИЙ: Ну, нехорошо с твоей стороны, Елена Васильевна. Значит, у вас нет никакого чувства ко мне.

Стремясь к сближению, Шервинский украдкой ведёт стремительное наступление по всем фронтам речевого этикета («Елена Васильевна»/«вы» -> «Лена»/«вы» -> «Лена»/«ты»). И даже когда его атака на участке имени собственного отбита («Я вам не Лена!»), он, пусть и ненадолго, довольствуется завоёванным «ты» («Нехорошо с твоей стороны, Елена Васильевна»). Коммуникативные ухищрения говорящего переданы виртуозно, и я по-товарищески, без тени злорадства сочувствую англоязычным переводчикам этой сцены, которые захотят воспроизвести все словесные ходы ухажёрской тактики Шервинского. (К вопросу о большей дробности регистров общения в русском языке). (Как заметила М. Берди, с которой мы обсуждали эту задачу, найти путь её решения возможно лишь с учётом всего контекста сцены и – шире – учётом отношений Шервинского и Елены в контексте всей пьесы)

Связь между характером обращения и формой «ты»/«вы» так прочна, что однажды я воспользовался ею при переводе романа современного британского писателя, передав реплику героини (обращённую к человеку, которого она, едва познакомившись, собирается соблазнить): “You may call me Sally” как: «Говори мне “ты”». Понятно, что, перейдя на «ты», собеседник неизбежно начинает называть соблазнительницу и по имени тоже. И редактор и читатели, сравнивавшие перевод с оригиналом, против такого решения не возражали.

В подтверждение правомерности такого подхода могу сослаться на отрывок из классического перевода романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина», выполненный К. Гарнетт. Накануне свадьбы Левин приходит к Китти и застаёт её вместе с горничной.
Цитата:
– Ах! – воскликнула она, увидев его и вся просияв от радости . – Как же ты, как же вы (до этого последнего года она говорила ему то «ты», то «вы»)? Вот не ждала <...>
– Что с тобой? спросила она, решительно говоря ему «ты», как только девушка вышла.

Цитата:
“Ah!” she cried seeing him and beaming with delight. “Kostya! Konstantin Dmitrievich!” (These days she used these names almost alternately). “I didn’t expect you!” <...>
“Kostya, what’s the matter?” she asked, definitely adopting this familiar name as soon as the maid had gone out.

И ещё один пример, относящийся к переводу с английского на русский. Роман Т. Харриса “Red Dragon”. Агенты ФБР Уилл Грэм и Джек Крофорд разыскивают опасного маньяка-убийцу. Операцию по его поимке они проводят в Чикаго. Операция срывается, один из её участников гибнет. Грэму и Крофорду предстоит неприятное объяснение с начальником отдела по расследованию убийств чикагской полиции капитаном Осборном. Капитан с плохо скрытым раздражением (ведь убийство произошло на подведомственной ему территории) расспрашивает о подробностях, намекая, что в провале операции виноваты её организаторы, Грэм и Крофорд. В ответ на очередную шпильку Осборна Крофорд выпаливает: “You pissed off, Captain?” Переводчик (В. Гусев) заставил Крофорда неожиданно перейти на «ты»: «Что это ты, капитан, так на нас напустился?»

Как рассказывал переводчик, этот переход поначалу смутил редактора книги: в полуофициальной обстановке, малознакомому человеку – и вдруг «ты».

Но ведь стилистическая окраска реплики и в оригинале не очень-то подходит для разговора с малознакомым человеком в полуофициальной обстановке. Регистр общения явно не соответствует коммуникативной ситуации. Читатель, к этому моменту уже знакомый с Крофордом, и мысли не допустит, что тот не умеет себя держать в таких обстоятельствах. Поэтому за резким снижением регистра общения он уловит: «Слышь, друг, давай-ка бросим этот официальный тон и поговорим не как чиновники, а как люди». И если последить, как меняется тональность разговора от реплики к реплике, станет ясно, что эта фраза действительно сломала лёд. «Ты» в данном случае оправдано и психологически, и стилистически, и коммуникативно (не в пример необъяснимым крендельплюсовским метаниям между «ты» и «вы»). В конце концов, это признал и редактор.

_________________
Интересно, идут ли слонопотамы на свист... И если идут, то зачем?
А.Милн

:jester:


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 20 авг 2008, 11:34 
Не в сети
Переводчик-эксперт
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 20 дек 2006, 09:35
Сообщения: 575
III

Поправлю одну неточность, которую я допустил в самом первом варианте этой статьи («Монолог о диалоге»). Приступая к разговору о формах обращения, совпадающих и не совпадающих в русском и английском языках, я привёл такой пример:

Казалось бы, что проще незамысловатого ответа героини романа (события происходят в XVIII веке): “Yes, husband.” Но, переводя этот роман, я задумался: а как выразила бы согласие эта женщина, говори она по-русски? «Хорошо, муж?» Даже со скидкой на исторический колорит – что-то не припомню, чтобы в русской литературе кто-нибудь так обращался к своему супругу. Даже эмансипированная Советница из фонвизинского «Бригадира» (тоже XVIII век) величает своего забитого благоверного не иначе как батюшка. Зато обращение жена было весьма распространённым.

Что остаётся? Муж мой? Как бы таким сугубым архаизмом не забросить действие романа в совсем уж глухую древность, как бы не нарушить видимость исторической достоверности диалога. Муженёк? Слишком подобострастно: не к лицу волевой, решительной женщине говорить с мужем в нелёгкую для обоих минуту, прибегая к уменьшительным суффиксам. Пришлось ограничиться коротким: «Хорошо». Большой беды от этого опущения не будет (напротив: сдержанный односложный ответ в описанных обстоятельствах выглядит выразительнее).

Статья попала в Интернет и удостоилась отзыва. Похвалив её за «интересные примеры переводческих штампов», рецензент обратил внимание на приведённые выше два абзаца. По его мнению, «проблема тут, в том, конечно, что и в английской литературе так никто не обращается к своему мужу. “Yes, husband” звучит очень странно, и в литературе XVIII века тоже, и скорее всего означает что-то важное, если автор действительно так написал. Поэтому перевод “Хорошо” совершенно неверен и неадекватен; именно “хорошо, муж”, сохраняя странность оригинала. Переводчик должен это уловить».

С готовностью внял бы совету, тем более, что исходит он от человека без сомнения искушённого в английском речевом этикете XVIII в. (иначе – откуда бы такой непререкаемый тон?) Но, увы, моего рецензента кто-то бессовестно обманул. Обращение husband было в английской литературе не такой уж редкостью. Не стану приводить примеры из более ранних и позднейших эпох (Шекспир, Диккенс), а – для большей точности – ограничусь именно XVIII веком. И даже одним произведением – классической комедией Дж. Гея “Beggar’s Opera”, где это обращение встречается не раз.

В первом же действии миссис Пичем, узнав, что её дочь Полли влюблена в «капитана» Макхита, восклицает: “Worse and worse! I thought the Girl had been better bred. Oh, Husband, Husband, her Folly makes me Mad!” (В переводе П. Мелковой: «Час от часу не легче! Я думала, эта девица лучше воспитана. Ох, муженёк, муженёк! Её безрассудство приводит меня в ярость»).

А в третьем действии подобным же образом обращается к мужу Люси: “O Husband, Husband, my Heart long’d to see thee!” («О супруг, супруг, как жаждало сердце моё увидеть тебя!»)

Отметим, что одно и то же обращение здесь переводится по-разному. Опытный мастер, на чьём счету много переводов классических произведений английской литературы, разумеется, прекрасно почувствовала, какие формы обращения больше приличествуют речевому образу каждой из столь непохожих героинь. Причём обращение муж в переводе не употреблено ни разу.

Как после этого не восхищаться отвагой моего критика, дающего советы о том, как перевести это обращение в тексте, который он в глаза не видел, не имеющего ни малейшего представления ни о предмете разговора, ни о его обстоятельствах, ни о стилистике произведения – и всё же объявляющего предложенный перевод «неправильным и неадекватным»! (Если бы критик объяснил разницу между этими категориями, которые он, видимо, разделяет, такое объяснение стало бы ценным вкладом в теорию перевода). Собственно говоря, вопрос о необходимости выбирать речевые средства сообразно с коммуникативной ситуацией (в том числе – с речевыми образами коммуникантов) был одной из главных тем статьи. Но если выковыривать из неё только «интересные примеры переводческих штампов», то всякие скучные теоретизирования можно и не заметить.

И всё же неточность я допустил. Поправка пришла, разумеется, не с какого-нибудь интернетовского форума, а от человека, любящего и умеющего читать (если понимать под умением читать не просто элементарную грамотность). «Не помнишь, чтобы в русской литературе жена обращалась к супругу: муж? Эх ты! Давно в последний раз “Ревизора” перечитывал? “Муж! Антоша! Антон!.. Что, приехал? ревизор? С усами? С какими усами?”»

Да, поправка существенная. Я продолжил поиски. Хорошим помощником оказался изданный недавно «Толковый словарь русского речевого этикета» А.Г. Балакая (словарь, я бы сказал, не просто толковый, а очень толковый), где обращение «муж» помечено как малоупотребительное. Нашёл ещё несколько случаев, из которых наиболее показателен, на мой взгляд, отрывок из романа А.Ф. Вельтмана «Чудодей» (1856):
Цитата:
– Ты непременно съезди в Москву да купи бархатную мантилью, шитую с чёрным кружевом. Слышишь? муж!
– Му-уж, – передразнил кавалерист.
– Кто же виноват, что у тебя такое скверное имя, как у папенькиного денщика.

Как видим, такое обращение вызывает у супруга недовольство, а жену вынуждает оправдываться.

Словом, изучив контексты, в которых встречалось обращение муж, я лишь утвердился в своём «неправильном и неадекватном» решении.

Бездумное стремление передавать подобные обращения формально сходными аналогами приводит на память подобострастно перетолмаченный возглас фотографа: «Скажи: сыр!» – кальку с английского: “Say cheese!” Любители сыра не замечают, что это слово артикулируется иначе, чем английское cheese, поэтому на групповой фотографии вместо лучезарных улыбок выходит конкурс гримас.

Такая же неестественная гримаса получается у персонажа переводного произведения, если переводчик, подобно не туда продвинутому фотографу, озаботится не коммуникативной стороной обращения, а формальным сходством.

И если коммуникативно равноценного обращения в языке перевода не найдётся, лучше действительно отказаться от его передачи, отразив его функциональные признаки каким-нибудь другим способом.

Перевод американского фильма. Препираются игроки школьной футбольной команды. Один (белый), отпустив какую-то шпильку, добавляет: «Так ведь, брат?» Его противник (негр) замирает и смотрит на него с какой-то особенной ненавистью – просто обидой на ехидство собеседника её не объяснить.

Причина такой ненависти проясняется, если перевести этот казалось бы невинный вопрос обратно на английский: “Won’t you, brother?”

Переводчик сказал: «Сыр!», но улыбка не получилась. Ему, как видно, невдомёк, что в современной Америке обращение brother имеет расовый подтекст. Сошлюсь на цитату, приведённую в «Оксфордском словаре английского языка» (“Oxford English Dictionary”): “Brother, term mostly used by a Black man or woman to identify a Black male, and as a term of address. Also being used by Chicanos and American Indians.”

Выбранная форма обращения, следовательно, содержала явный намёк на цвет кожи противника. И намёк этот необходимо было передать в переводе. (Как – предложить не берусь: не запомнилась предшествующая реплика. Не исключено, что именно она давала возможности для компенсации).

Как и всегда при переводе диалога, разобраться, чтó стоит за этим обращением, можно было, только учитывая обстоятельств разговора: время и место действия (современная Америка), характеристики коммуникантов (в данном случае самой важной оказывается их расовая принадлежность), коммуникативное намерение говорящего (желание поддеть). В иных обстоятельствах это обращение могло бы интерпретироваться по-другому. В конце концов, самое общее определение слову brother в функции обращения, которое даёт тот же Оксфордский словарь, вроде бы сближает его с русским брат в той же функции: “A familiar mode of address to a man, esp. one whose name is not known”.

И всё же, если приглядеться к переводам русской литературы на английский язык, обнаружится, что переводчики далеко не всегда передают русское брат английским словарным соответствием. Интересный случай – сцена вранья из «Ревизора»:
Цитата:
1. – После уже офицер, который мне очень знаком, говорит мне: «Ну, братец, мы тебя совершенно приняли за главнокомандующего».

Цитата:
Their officer whom I knew very well said to me afterwards: “Well, well, old boy, I am damned if we did not take you for the Commander-in-Chief”. (Пер. В.В.Набокова)

Цитата:
And afterwards their officer – who’s incidentally a very close friend of mine – said to me: “You know, old chap, we were all quite sure you were the C-in-C!” (Пер. К. Инглиша)

Цитата:
2. – С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: «Ну что, брат Пушкин?» – «Да так, брат, – отвечает, бывало, так как-то всё...» Большой оригинал.

Цитата:
I hobnob with Pushkin. Many a time have I said to him: “Well, old Push, how are things going?” – “As usual, my dear fellow,” he says, “very much as usual.” Quite a character. (Пер. В. Набокова)

Цитата:
Pushkin and I are great chums. I bump into him ever so often: “How’s it going, Push, old boy?” I say. “Middling, old chap,” he says, “fair to middling.” Old Push’s quite a wag, I can tell you. (Пер. К. Инглиша)

Конечно же, переводчики избегали слова brother не потому, что боялись приписать Хлестакову желание пройтись на счёт предка Пушкина Абрама Ганнибала. (Если верить словарным данным, этнический подтекст этого обращения стал заметен лишь в 70-е гг. ХХ в.). К. Инглиш не употребляет его и в других случаях – например, когда Хлестаков приветствует трактирного слугу: «Здравствуй, братец! Ну что, здоров?» – “Well, hello, my dear chap! How are you today?” Или – распоряжение Городничего полицейскому Свистунову: «А, это ты, Иван Карпович! Призови-ка сюда, брат, купцов» – “Ah, Svistunov – get out there and fetch those shopkeepers there’s a good fellow”. (В одном случае интересующее нас обращение всё же передано как brother: это реплика Ляпкина-Тяпкина: «Вот выкинет штуку, когда в самом деле сделается генералом! Вот уж кому пристало генеральство, как корове седло! Ну, брат, нет, до этого еще далека песня» – “Making him a general is like putting a saddle on a cow! Now, my brother, you’ve got a long way to go yet”.)

Поскольку я не занимался этой формой всерьёз, выскажу лишь некоторые предположения.

Описывать все оттенки русского брат, думаю, не имеет смысла – читатели, знакомые с русским речевым этикетом и русской литературой, и без того их чувствуют. Ограничусь объяснением из «Словаря живого великорусского языка» В. И. Даля:
Цитата:
Брат или ближний, все мы друг другу, и называемся так в дружеской или нечопорной беседе, что особенно сохранилось в монашестве, в простом народе и нашем обращении к нему; в этом значении слово брат принимает все оттенки ласки, приязни, снисхождения и гордого самовозвеличивания.

Даль, таким образом, подчёркивает просторечный характер этого обращения и многообразие эмоциональных оттенков, которые оно может придавать высказыванию.

С английским brother дело обстоит сложнее. Тут приходится учитывать и эпоху, когда звучит содержащий его диалог, и национальную культуру. Так, изданный в 1957 г. “Dictionary of Contemporary American Usage” описывает сферу и оттенки употребления этой формы следующим образом:
Цитата:
The singular is used a great deal in America as a semi-facetious form of address (You said it, brother!), as an introduction to an informal supplication (Brother, can you spare a dime?) and, often, just as an exclamation (Brother! You should have seen that guy!).

Иначе воспринималось это обращение в Англии начала ХХ в. Свидетельство тому – рассуждение Вирджинии Вулф в статье “The Russian Point of View” (1925). В конце XIX – начале ХХ вв. Англия открыла для себя русскую литературу. Интерес к произведениям Тургенева, Достоевского, Толстого, Чехова был огромный. В свой статье В. Вулф пытается определить дух этой литературы и, обратив внимание на часто встречающееся в произведениях русских писателей обращение brother (буквализм, характерный для переводов той поры), мимоходом бросает упрёк своим соотечественникам:
Цитата:
Мы ведём себя принуждённо и неестественно; отказавшись от присущих нам достоинств, мы пишем с показной добротой и простотой, что в высшей степени омерзительно. Мы не можем произнести «брат» с простой убеждённостью. У м-ра Голсуорси есть рассказ, где один персонаж обращается так к другому (оба они беспредельно несчастны). Английский эквивалент слова «брат» – «дружище» ( В оригинале – mate) – совершенно иное слово, в нём есть что-то насмешливое, непередаваемый оттенок юмора. Пусть они встретились в крайней нужде – мы уверены, что два англичанина, называющие так друг друга, найдут работу, наживут состояние, проведут последние годы жизни в роскоши и оставят приличную сумму денег, чтобы бедолагам на набережной не пришлось называть друг друга «брат». Но именно общее страдание – а не общее счастье, труды, желания – создаёт чувство братства. Именно «глубокая печаль», которую д-р Хэгберг считает типичной для русских, и создаёт их литературу. (Пер. К. Атаровой)

Это замечание дорогого стоит. Во-первых, оно помогает разобраться, каким виделось интересующее нас обращение англичанам того времени («чувство братства»). (Вообще складывается впечатление, что обращения brother и sister в значительной мере (во всяком случае, в большей мере, чем русские словарные соответствия этих обращений) ассоциируются с духовной, религиозной сферой. Этим обусловлено и их шутливое, подчас ерническое употребление (“You said it, brother”), сопоставимое с использованием высокой (напр., библейской) лексики и фразеологии в иностилевом контексте с целью комического обыгрывания. Ср.: «Хвост пистолетом, отче! <...> Шагай за моей широкой спиной». (В. Липатов, «Игорь Саввович»). Возможно, даже фамильярное brother, бытующее в негритянской среде – искажённое отражение религиозности, пронизывающей негритянскую культуру) Во-вторых, из него ясно видно, к чему приводит использования словарного соответствия без учёта коммуникативных нюансов. Переводчики (а за ними и читатели) не замечали, что русское брат выражает не столько братское, сколько панибратское отношение. «Постой-ка, брат мусью» (М.Ю.Лермонтов, «Бородино»), «Шалишь, брат! ужо тебя к ответу потянут, голубчика; вот ты ужо напляшешься, жила ты этакой!» (И.С. Тургенев, «Однодворец Овсяников»), «К зиме-то, брат, жрать захочешь, – придешь, сукин сын, приде-ешь, покло-о-нишься!» (И.А. Бунин, «Деревня») – нельзя сказать, чтобы доброжелательные замечания.

Подпав под обаяние превратно понятого брат, английские и американские переводчики употребляли brother к месту и не к месту. Переводчик рассказа А.П. Чехова «Агафья» даже передал фразу: «Нешто нам, брат Агаша, ещё водочки выпить?» как “Let’s have another drink, Brother Agatha!” Судя по заглавной букве (“Brother”), он решил, что деревенский дон-жуан Савка шутки ради сравнивает чужую жену, тайком пришедшую к нему на свидание, с особой духовного звания, причём почему-то мужского пола. ( Хотелось бы, чтобы этот случай почаще вспоминали некоторые этнопсхолингвисты, которые упрекают переводчиков в том, что, отступая от образности оригинала, те, мол, искажают концепты исходного текста.)

_________________
Интересно, идут ли слонопотамы на свист... И если идут, то зачем?
А.Милн

:jester:


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 20 авг 2008, 11:44 
Не в сети
Переводчик-эксперт
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 20 дек 2006, 09:35
Сообщения: 575
(continued)

Так же буквально воспроизводили переводчики того времени обращение батюшка: little father. Этот фасонистый буквализм в глазах носителей английского языка сделался такой приметой русского речевого обихода, что его стали употреблять и авторы оригинальных произведений, изображающих российский быт. А уж в переводах...

Цитата:
«Как ты заспался, батюшка, Адриян Прохорович», сказала Аксинья, подавая ему халат. (А. С. Пушкин, «Гробовщик»)

Цитата:
“How you have slept, little father Adrian Prokhorovitch!” said Aksinia, handing him his dressing-gown. (Пер. Т. Кина). (См. более поздние переводы: “How late you have slept, Adrian Prokhorovich, Sir,” said Aksinya handing him his morning robe.” (Пер. А. и Т. Литвиновых), “You’ve really overslept, master Adrian Prohorovich,” said Aksinya, handing him his dressing-gown.” (Пер. А. Майерса), “How you have slept, Adrian Prokhorovitch,” said Aksinya, handing him his dressing-gown.” (Пер. Дж. Эйткен). Об опущении подобных обращений – см. ниже)


Смешно? Но почему не слышно смеха, когда герои американского фильма по прихоти дежурного крендельплюсовца обращается к полицейскому: «Офицер!»? Согласно Словарю Вебстера (“Webster’s Third New International Dictionary”), слово officer в этом случае имеет значение: “one charged with administering and maintaining the law (the ~ on duty at a traffic corner).” Если верить «Словарю русского языка» С. Ожегова, офицер означает «лицо командного и начальствующего состава армии и флота». Из крендельплюсовских переводов недолго заключить, что в США рядовому составу полиции даже регулировать дорожное движение не доверяют. Не говоря уже о том, что «Офицер!», обращённое к человеку в военном мундире, чаще всего предшествовало просьбе: «Угостите даму папироской...» Тут переводчики идут по стопам петербургского купца из романа Н.А. Лейкина «Наши за границей», подзывающего официанта в парижском ресторане: «Эй, лом!» (то бишь, l’homme – человек, как он окликал бы полового в трактире). Его жена показывает в этом вопросе больше понимания, чем многие редакторы современных переводов на русский: «Не лом, а гарсон. Здесь “человек” гарсоном зовётся».

Обращение офицер замелькало в переводах сравнительно недавно – прежде переводчики свободно обходились без него, хотя среди героев переводных книг и фильмов и тогда бывали полицейские. И даже если это «недавно» представляется кому-то таким долгим историческим сроком, что злосчастное обращение можно-де считать устоявшимся при изображении иноязычного речевого обихода, то одна его нелепость – достаточное основание, чтобы от него отказаться. Не будем же мы отказываться от лечения застарелого ревматизма лишь потому, что он застарелый. Вон наши англоязычные коллеги нашли же в себе силы пренебречь вошедшим в обычай little father. Как пишет американский переводчик Р. Вечслер:
Цитата:
Примелькавшееся в переводах с русского little father не передаёт ни одного оттенка чувств, создаваемых разнообразными русскими суффиксами, при помощи которых образуются производные от батя или папа. Если искать решение на все случаи, я предпочитаю не little а dear, но чаще приходится отказываться от выражения уменьшительности и искать другие способы передать нежные (или какие-то иные) чувства. Да, в английском языке тоже есть уменьшительные суффиксы вроде -ie и -kin, но слова с ними звучат жеманно и обычно воспринимаются не как полновесные переводческие эквиваленты, а как ласковые прозвища. Они редко помогают выйти из положения (не daddikins же! ( Подобная попытка передать русское «матушка» встречается в поэме Р. Браунинга “Ivan Ivanovitch” (1879): “See, motherkin, your friends!”)), хотя совсем сбрасывать их со счетов всё же не стоит. ( R. Wechsler, “Performing Without a Stage: The Art of Literary Translation,” North Haven: Catbird Press, 1998, p. 128.)


Да простят мне некоторые уважаемые переводчики старшего поколения, но и с их лёгкой руки в переводной диалог проникли обороты, из-за которых у него подчас наблюдаются такие же приступы ревматизма, – правда, более застарелого и поэтому, по мнению некоторых, более почтенного. Взять хотя бы «Сэр?» – учтивый полуответ подчинённого на оклик начальника или хозяина. Этот жеманный переводизм и сегодня убивает естественность диалога даже во вполне добротных переводах.

Пора напомнить про приведённые в прошлой статье отрывки из переводов, в которых с комичной дотошностью воспроизводилось типично нью-йоркское обращение lady. Оно, как и брат или батюшка, выполняет не чисто фатическую функцию (установление или проверка контакта), а обладает ещё экспрессивным зарядом и одновременно указывает на регистр общения.

Lady звучит в эмоционально окрашенной речи, где есть негативный или шутливый оттенок. например, американец, смотрящий в зрительном зале фильм, может в сердцах сказать слишком говорливой даме, сидящей за ним: Lady, would you please be quiet! ( Л. Виссон, стр. 86.)

Сомневаюсь, что большинство русских читателей расслышит в переведённом леди раздражение или насмешку. А значит, переводить скорее следует не lady, а «в сердцах» – как-нибудь вроде: «Нельзя ли потише?» или даже резче: «Потише нельзя?», «(Вы) помолчать не можете?».

А уж при буквальной передаче... В переводе одного американского фильма полицейский прикрикивает на поднявших гвалт задержанных проституток: «Заткнитесь, дамы

Показателен пример из «Тихого Дона» в переводе С. Гэрри:
Цитата:
–Тебя что ж, аль паралик вдарил? Пешком, стал-быть, не можешь ходить?
– Ты, тётенька, каждой дыре гвоздь, – обиделся Митька.

Цитата:
“But have you had a stroke? Have you lost the use of your legs that you must ride?” – “You’re always sticking in spoke, old lady,” Mitka took umbrage.


С одной стороны, налицо пример другой крайности: не безоговорочное калькирование, а столь же безоговорочное приноравливание иноязычной речи к своему речевому этикету без учёта национальной окраски переводного аналога (вроде пацан или чувак из арсенала кинопереводчиков, знающих один-единственный способ придать естественность русской фразе – густо её поджаргонить). Но с другой стороны, такой перевод помогает лучше понять функциональные характеристики обращения lady. (Не забудем: «Обиделся Митька»).

Ещё из наблюдений Л. Виссон:

Слово guys постоянно слышится из уст русских, желающих показать, что они хорошо владеют английской разговорной речью. Но guys – слишком фамильярное словечко, которое при обращении к хорошо воспитанным людям, особенно пожилым, звучит оскорбительно. К коллегам-предпринимателям нельзя обратиться со словами: You guys want to go out for a beer?( Л. Виссон, стр. 85 – 86)

Для большей наглядности стоит подобрать какой-нибудь русский перевод этой фразы, показывающий, до какого регистра сбивает реплику это обращение. Скажем: «Ну что, может, по пивку?» Нетрудно представить, что подумают о говорящем партнёры, с которыми его связывают сугубо деловые отношения. Из предложенного перевода видно, что, как в и случае с lady, передавать слово guys каким бы то ни было русским обращением острой нужды нет: оно способно, растворившись при переводе, окрасить своей экспрессивностью всю реплику. Собственно говоря, ради этой окраски оно и употреблено.

То же касается и некоторых других обращений. Сравним три перевода отрывка из «Пиковой дамы». Графиня нетерпеливо ожидает Лизу, одевающуюся для прогулки.
Цитата:
Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.
– Наконец-то, мать моя, – сказала графиня. – Что за наряды! Зачем это?.. Кого прельщать?

Цитата:
“At last you are here,” said the Countess. “But why such an elaborate toilette? Whom do you intend to captivate?” (Пер. Т. Кина)

Цитата:
“At last!” said the Countess. “How you’re dressed up! What for, I wonder? Whom do you want to conquer?” (Пер. А. и Т. Литвиновых)

Цитата:
“At last, my child!” said the Countess. “But what clothes you’re wearing..! Whom are you hoping to catch?” (Пер. Дж. Эйткен)


В двух первых случаях переводчики, как видим, отказались от передачи раздражённого мать моя. Во втором переводе, раздражение выражено, пожалуй, более внятно – во многом за счёт эллиптических конструкций, придающих репликам сердитую отрывистость. My child – решение сомнительное: тут уж не раздражение, а скорее материнская нежность. ( По мнению М. Берди, если всё же задаться целью подыскать соответствующее английское обращение, то самым приемлемым вариантом для описанных обстоятельств будет little miss.)

Я заговорил о снятии обращения не потому, что считаю этот приём единственно верным, а потому что, по моим наблюдениям, переводчики прибегают к нему реже, чем он того заслуживает. А слышать в кинопереводах беспрестанное ребята или парни как эквивалент guys («Послушайте, мистер Янг, я знаю, что вы, ребята, тут делаете»), сказать по правде, надоело. Не говорю уж о том, что это обращение всё чаще употребляется и по отношению к разнополой аудитории. ( Ещё одно письмо читателя в газету “The Daily Telegraph” (Apr. 20, 2006): «Ох уж эта отвратительная американская манера обращаться и к мужчинам, и к женщинам: “you guys”! Эйнсли Хэрриот ведёт передачу «На старт. Внимание. Фарш» безукоризненно, но портит впечатление всякий раз, когда, выслушав совет приглашённого кулинара, выпаливает в камеру: “Remember that one, guys.” Каково слышать это пожилым зрительницам?»)

Если повнимательнее приглядеться к уже приведённым отрывкам из переводов с русского на английский, можно заметить, что в ряде случаев обращение из середины фразы перемещается в конец – например, в реплике Митьки из «Тихого Дона». Подобные примеры можно приводить ещё и ещё:
Цитата:
– Так не хотите, Иван Никифорович, менять ружьеца? (Н. В. Гоголь, «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»)

Цитата:
“So you won’t swap the gun, Ivan Nikiforovitch?” (Пер. Г. и М. Струве)


Цитата:
– В наше время, Настасья Тимофеевна, трудно выйти за хорошего человека. Нынче всякий норовит вступить в брак из-за интереса, из-за денег. (А. П. Чехов, «Свадьба»)

Цитата:
“It’s difficult to find a good husband nowadays, Nastasya Timofeyevna. Nowadays everybody is keen on marrying for money.” (Пер. К. Гарнетт)


Цитата:
– Я пойду, Вера, лошадь убирать. (И. А. Бунин, «Последнее свидание»)

Цитата:
“I’ll go and put the horse away, Vera.” (Пер. О. Шарц)

Несколько реже обращение переносится в начало реплики. В таких случаях оно обычно предваряется каким-нибудь вводным словом: “Well”, “Say”, “Listen” и т.п.:
Цитата:
– Ведь оно, как ты думаешь, Анна Андреевна, теперь можно большой чин зашибить? (Н.В. Гоголь, «Ревизор»)

Цитата:
“Hey, Anna Andreeyevna, do you think I might land a plum job in Petersburg?” (Пер. К. Инглиша)


Цитата:
– Можешь ли ты, старик, достать мне лошадей до Жадрина? (А. С. Пушкин, «Метель»)

Цитата:
“Listen, old man, can you procure me horses to take me to Jadrino?” (Пер. Т. Кина) ( Ср.: “Can you find horses to take me to Zhadrino, old man?” (Пер. Дж. Эйткен); “Old man, can you get hold of some horses to take me to Zhadrino?” (Пер. А. Майерса))


Примеров обратных случаев – перенос обращения из конца или начала в середину реплики – мне при переводе с русского на английский не встречалось.

Место обращения в реплике – тема большая и непростая. Чтобы в ней разобраться как следует, пришлось бы коснуться вопросов формальной грамматики (характер грамматических связей между членам предложения), коммуникативного синтаксиса (актуальное членение предложения), семантики (характер обращений: экспрессивные, по степени родства, должности, званию, профессии и т.п.), стилистики, прагматики и пр. Но цель этой статьи больше практическая, чем теоретическая.

И всё же упомянуть об этом явлении – хотя бы вскользь – в разговоре о переводе диалога просто необходимо. Потому что, пригвождая обращение к тому же месту, что в оригинале, переводчики часто упускают случай придать диалогу нужную живость.

Повесть М.А. Булгакова «Собачье сердце». Идёт операция. Профессор Преображенский распоряжается: «Шейте, доктор, мгновенно кожу».

Фраза на первый взгляд угловатая: обращение небрежно втиснуто между глаголом и дополнением. Но попробуйте поставить его на более «приличествующее» место. «[i]Доктор, шейте мгновенно кожу»: невозмутимо этикетный тон («Аркадий Палыч, передайте, пожалуйста, сахар»). «Шейте мгновенно кожу, доктор»: то же соблюдение этикета, но с некоторой церемонной оттяжкой.

Булгаков ставит обращение именно там, где оно производит нужное действие. Вклинившись между прочно связанными членами предложения, оно создаёт напряженность, хорошо передающую сосредоточенность человека у операционного стола.

Да, угловатость, но та угловатость, которой так не хватает многим переводам и манекенной переводообразной речи персонажей так называемых «русских сериалов».

Если попытаться перевести эту реплику на английский, мы убедимся, что английская грамматика такой же возможности не даёт. Обращение неминуемо сместится – скорее всего (как было показано выше), в конец реплики.

Легко догадаться, как можно применить это наблюдение к переводу с английского языка на русский. Перенос обращения в интерпозицию, внутрь реплики, нередко позволяет оживить речь, придать ей естественную небрежность. Кстати, это не означает, что эти качества отсутствовали у английских реплик оригинала, где обращение открывало или замыкало предложение – там, как мы видели, возможность поместить обращение в интерпозицию несколько ограничена.

Ещё об угловатости. Угловатость угловатости рознь. Бывает угловатость природная и потому понятная – как у булгаковской фразы, – а бывает неуклюжее манерничанье. Тут можно вспомнить обычное в крендельплюсовских переводах обращение по имени в сопровождении какого-нибудь экспрессивного довеска, стоящее в конце реплики:
– Пора спать, Микеле, дружок.
– Неплохо, Джонни, дружище.
– Не стоило этого говорить, Грэм, малыш.
– Привет, Зики, малыш.
– Она на тебя глаз положила, Джоб, мой мальчик.

«Что очень хорошо на языке французском, то может в точности быть скаредно на русском», как писал А.П. Сумароков. В английском диалоге такое построение фразы вполне употребительно. ( Опять-таки из перевода с русского на английский: «Бери его, мой друг Гофман, за воротник» (Н.В. Гоголь, «Невский проспект») – “Grab him by the scruff of his neck, Hoffmann my friend.” (Пер. Г. Макдугалла)) По-русски же, как бы актёр при озвучании ни вилял голосом, пыжась изобразить непосредственность, синтаксис останется неумолим.

Но переведём последнюю фразу по-другому: «Да она, брат, на тебя глаз положила» – и точная, непринуждённая интонация придёт сама собой.

Повторяю, тема это обширная, и я коснулся лишь одной её стороны. Чтобы показать, чего ещё можно достичь при помощи переноса обращений в переводе, приведу отрывок из рассказа М. Спарк “The Portobello Road” и его перевод, выполненный В. Муравьёвым.

Один из героев рассказа, англичанин Джордж Скиннер, отправляется работать в Родезию. Спустя некоторое время туда же, не известив его, приезжает компания его друзей.
Цитата:
Anyhow, we visited George actually <…> He had heard of our arrival in Rhodesia and though he was glad, almost relieved to see us he pursued a policy of sullenness for the first hour.
“We wanted to give you a surprise, George.”
“How we were to know you’d get to hear of our arrival, George? News here travel faster than light, George.”
“We did hope to give you a surprise, George.”
We flattered and “Georged” him until at last he said, “Well, I must say it’s good to see you.”

Цитата:
Но так или иначе, а Джорджа мы в конце концов навестили <…> Он уже слышал о нашем прибытии в Родезию и, хотя при виде нас у него камень с души свалился, но держался он поначалу донельзя угрюмо.
Ну, Джордж, мы же хотели явиться к тебе сюрпризом.
Ну, Джордж, ну откуда нам было знать, что ты прослышал о нашем приезде? Слушай, Джордж, тут у вас новости разносятся со скоростью света.
Ну, Джордж, ну мы же надеялись сделать тебе сюрприз.
Мы к нему подлещивались и нукали, пока он наконец не сказал:
– Ладно, чего там, приятно всё-таки вас повидать.


Может быть, на чей-то взгляд всё, о чём говорилось в этой статье – мелочи, не стоящие внимания: был бы «смысл передан». Но в том-то и дело, что смысл всего произведения как раз такими мелочами и создаётся. Искажение речевого образа или характера отношений между героями (а отношения эти во многом показаны через диалог) ведут к искажённому пониманию авторского замысла. И если отмахиваться от этих «мелочей», то не сегодня завтра читатели и зрители, попривыкнув к базарной кустарщине переводчиков-китчмейстеров, перестанут удивляться, когда герой фильма успокаивает умирающего друга: «Расслабься» (“Just let it go”), когда у женщины, корчащейся от боли, спрашивают: «Что у вас за проблемы?», когда кто-то вспоминает: «Я знаю эту леди с тех пор, как она ходила под стол». По крайней мере, студии озвучания, кинопрокатчики, телекомпании стараются нам внушить, что такие переводы вполне приемлемы. Но эта статья предназначена не для них, а для тех, кто, вопреки их стараниям, всё ещё предпочитает услышать с экрана или прочесть в книге: «Придётся немного повозиться» вместо: «У меня уйдёт немного времени, прежде чем я сделаю это».

_________________
Интересно, идут ли слонопотамы на свист... И если идут, то зачем?
А.Милн

:jester:


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 20 авг 2008, 11:46 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 23 сен 2003, 12:13
Сообщения: 1149
Откуда: Санкт-Петербург
Очень интересные и содержательные статьи. Читал на едином дыхании. Спасибо огромное!!!
Телевизор смотрю очень редко, но когда попадаю на иностранные фильмы, то чаще слежу не за сюжетом, а за речью персонажей. В последнее время даже самые крутые боевики и самые страшные ужастики больше напоминают комедии - если прислушиваться к диалогам главных героев :-)
А ведь казалось бы, переводчику достаточно просто прочитать вслух, то что он написал... Но не хочет никто перечитывать написанное, все стремятся быстрей к финишу, к кассе...
А редакторов и корректоров сейчас по-моему вообще мало где можно встретить. В газетах, журналах и выпусках новостей не только коряво выстроенные фразы, но и банальные опечатки стали уже повсеместной рутиной. Грустно...


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 20 авг 2008, 14:31 
Не в сети
Переводчик-эксперт
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 20 дек 2006, 09:35
Сообщения: 575
На самом деле это одна большая статья. И выложила я ее еще и потому, что она имеет прямое отношение к тому, чем мы тут занимаемся. Я бы вообще рекомендовала изучать данный опус с карандашом в руках абсолютно всем, кто берется переводить.

_________________
Интересно, идут ли слонопотамы на свист... И если идут, то зачем?
А.Милн

:jester:


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 25 авг 2008, 16:25 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 17 мар 2008, 14:14
Сообщения: 87
Откуда: Москва
Прочитал все опубликованные посты здесь.

Все опубликованные выше "плохие" диалоги напоминают мне услышанный по телевизору фрагмент передачи Михаила Задорнова (который сатирик), где он сказал что в одном американском фильме он слышал следующий диалог:
"- Почему ты не стреляешь?
- Я не могу стрелять в живых людей!
- Что же нам делать?
- Давай прикончим их!"
Вот уж действительно "механический" перевод фраз без всякой смысловой их связки друг с другом.

Примечание: Фильма он не называл, но сказал, что это американский боевик. Надеюсь данная статья хоть кого-то научит переводить диалоги не "механически". :)


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 11 ] 

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB